Атланты 1-9 - Дмитрий Владимирович Колосов

полную победу, Гасдрубал принял геройскую смерть, на коне ворвавшись в неприятельскую когорту. Битва при Метавре имела для римлян значение не меньшее, чем для Ганнибала сражение при Каннах, ибо после неё карфагеняне окончательно простились с надеждой вернуть стратегическую инициативу…

В Греции Филипп V Македонский опустошил Этолию. Филопемен, стратег Ахейского союза разбил спартанскую армию Маханида у Мантинеи…

15.1 Сенат выслушивает Ганнибала и принимает решение заключить перемирие с Карфагеном

Неисповедимы пути судьбы…

В то утро сенат собрался в обычном месте — в Курии Гостилиа. Овальная зала была заполнена до отказа. Пришли все, кто имел право присутствовать, — поспешили на столь необычное заседание из самых отдалённых уголков Италии, а кое-кто успели добраться и из сопредельных земель. Собрались все — слуги внесли даже разбитого параличом сенатора из рода Эмилиев. На пороге смерти, он, во что бы то ни стало, желал присутствовать на столь знаменательном заседании, заглянуть в глаза тому, кто для римлянина уже стал если не самою смертью, то предвестником её.

Собрались загодя, расселись на поскрипывающих скамьях, настороженно переговариваясь — более сотни мужей, совесть, слава и величие Рима, ряды славных родом патрициев и не менее славных плебеев, все как один в белоснежных тогах, отмеченных по спине и груди парою вертикальных пурпурных полос: от ворота к подолу, забрызганному грязью: весна, как и обычно, была слякотной.

Пришлось ждать. Ждали, негромко переговариваясь. Ждали с редким для сенаторских заседаний терпением, то и дело бросая — будто нечаянно — взоры на вход в залу, где вот-вот должен был появиться…

Первым вошёл Марцелл, облачённый в кованый панцирь и пурпурный плащ, ярко оттенявший бледное лицо консула. Меч Рима не расстался не только с доспехом, но и с верным клинком — вопиющее нарушение традиций, но кто сейчас обращал внимание на какие-то там традиции! Сенаторы поднялись, приветствуя победоносного генерала, а заодно и появившегося следом Криспина, в отличие от сотоварища по власти пунцового от волнения. И, наконец…

Появление этого человека было встречено затаённым эхом — не гулом, не воплем негодования, не стоном, а неким звуком, что не поддавался определению. Пожалуй, это все-таки было удивление, заранее приглушенное, но всё же вырвавшееся на свободу.

Ганнибал! Он был невозмутим, ни мимикой, ни суетливостью движений не выдавая волнения. Аккуратно подстриженная, вьющаяся с проседью борода была ровно уложена на груди, мёртвый глаз прикрыт свежей повязкой. Пуниец был без оружия, если не считать небольшого изящного ножа, рассмотреть который под плащом сумел бы разве что самый зоркий.

Остановившись, Ганнибал обвёл собравшихся пристальным взором. Многим эта нарочитая неторопливость показалась оскорбительной: по рядам пронёсся гул. Тогда Марцелл поднял руку, призывая к спокойствию. Обернувшись к Ганнибалу, он резким движением руки указал гостю кресло, поставленное чуть в стороне от курульных, положенных консулам.

Ганнибал, ни слова не говоря, сел. То же сделал и Марцелл. Криспин, словно растерявшись, замешкался и уселся неудобно, бочком.

У жертвенника подле трибуны засуетились авгуры. Протяжно заверещал петух, поплыло по воздуху подхваченное сквозняком пёстрое перо. Собравшиеся терпеливо ждали, залу переполняла тяжёлая, почти зловещая тишина, сродни той, что случается перед грозою. Лишь мерно потрескивало масло в светильниках, взволнованно дышали люди, да время от времени раздавался совсем уж тихий, словно испуганный шёпот.

Наконец авгур подал знак, возвещая, что гадание прошло успешно: боги обещали покровительство высокому собранию и удачу утверждённым собравшимися решениям. Марцелл медленно поднялся со своего кресла.

— Достойные отцы славного города Рима! — провозгласил он. Хрипловатый, сорванный голос клёкотом ворона пролетел по зале. — Всем вам известна причина нашего сегодняшнего собрания. Все вы прекрасно сознаете, сколь необычно оно, если без переговоров о мире на наш совет приглашён тот, кого мы и сейчас считаем злейшим врагом Города! — Ганнибал спокойно выдержал обращённый на него тяжёлый взгляд консула, подкреплённый ещё сотнею взглядов, столь же недружелюбных. — Но ситуация такова, что мы обязаны говорить даже с нашим злейшим врагом, принёсшим страдания гражданам, какие не доставлял никто другой. Смертельная опасность грозит всему цивилизованному миру, живущему по законам отечества и заветам достойных предков. Грозный враг посягнул на благополучие мира, какой мы привыкли считать своим. Враг, равного какого наш мир доселе не знал. Уже сокрушены могущественные правители Азии и Македонии, пали Александрия и Кирена. Орды варваров подступают к самому Геллеспонту, ещё более многочисленные и жестокие, нежели полчища, что привёл некогда против эллинов персидский царь. Полчища, не знающие жалости и удержу, алчущие поработить весь мир. Они сокрушили всех тех, кто пытался противиться им поодиночке, они разгромили громадную армию восточных владык, смяв даже фалангу, несокрушимую со времён Александра. Теперь они готовятся вторгнуться в Грецию. Они спешат к стенам Карфагена. Надо ли говорить, что, завоевав Грецию и Карфаген, они хлынут и дальше — в наши пределы! И мужество наше может не стать им преградой, ибо врагов неисчислимо много и сражаются они по законам, нам непривычным, рассчитывая не на стойкость стоящих в строю сограждан, а на стремительный натиск и причиняющие большой ущерб метательные приспособления. И нелегко нам будет выстоять в этой борьбе, а ещё сложнее — победить. И невозможно сделать это лишь собственными силами, истощёнными долгой войной с Ганнибалом! И потому, в интересах римского народа квиритов, отцы-сенаторы, мы предлагаем на ваше обсуждение следующее: как поступить: рассчитывать ли лишь на собственное мужество иль, затаив горечь, соединить наше мужество с умением искушённых солдат, сражающихся под началом… — консул сделал паузу, обозначая хрупкость впитавшей отзвуки его голоса тишины, и бросил резко, словно ударил мечом: — Ганнибала-Пунийца!

Ответом был гул, лавиной прокатившейся по замкнутому стенами пространству Курии. Говорили если не все, то разом многие. Одни повскакав с мест, кричали, взывая к вниманию всего сената, другие доказывали что-то ближайшим соседям; молчавших можно было пересчитать по пальцам — столь яростной была реакция собравшихся на слова Марцелла. Стройность речей тонула во всеобщем вопле, разрываемом лишь отдельными выкриками, во множестве возмущёнными, лишь изредка одобрительными.

— Верно! Всё это чушь! К черту Марцелла! Убить Пунийца! Намотать его кишки на вертел! Рассчитывать на себя!

Иные, привстав со скамей, с угрозами потрясали кулаками в сторону Ганнибала, по-прежнему невозмутимого. Иные грозили и Марцеллу. Один из молодых сенаторов, кажется из Юлиев, даже выскочил под трибуну, но был тут же водворён на место шагнувшими вперёд по знаку Марцелла ликторами.

Консул терпеливо ждал, пока отцы Города всласть наорутся. Лишь после этого он поднял руку, восстанавливая тишину.

— Криком делу не поможешь, — объявил он. — Я не менее вашего ненавижу Ганнибала, но готов отдать должное