Атланты 1-9 - Дмитрий Владимирович Колосов

— И даже Цезарь — за нас! — Гай Юлий Цезарь действительно сочувствовал заговорщикам, но не собирался присоединяться к ним. Интриган искушённый, он чувствовал, что заговор обречён на провал.

Катилина не знал всего этого. Он верил в успех.

— Победа или смерть!

Через час Квинт Курий, купивший прощение ценой предательства, доложил Цицерону о планах заговорщиков…

Утром шестого дня до ноябрьских ид[7K28] Корнелий и Варгунтей, постучавшиеся в ворота виллы Цицерона на Палатине, были встречены вооружённой до зубов стражей.

— Проваливайте! Консул сегодня не принимает!

— Как же так?! — не на шутку возмутился Корнелий.

Острия копий притиснули кандидатов в убийцы к песчаной стене, бородатый центурион настойчиво повторил:

— Я же сказал: не принимает!

Вопреки ожиданиям большинства сенаторов, Катилина явился в курию. Спокойный, как никогда. Оправив тогу, он сел на скамью.

Первым выступал Цицерон. Но начал он неожиданно. Вместо обычного консульского доклада он вдруг обратился к Катилине.

— Quousque tandem,Catilina…[7K29]

Поражённые таким поворотом событий, сенаторы искоса посматривали на Катилину, он же с равнодушным лицом выслушивал первую речь Цицерона, направленную против него, речь, получившую позднее наименование первой Катилинарии.

— До каких пор, скажи мне, Катилина, будешь злоупотреблять ты нашим терпением? Сколько может продолжаться эта опасная игра с человеком, потерявшим рассудок?..

В голосе Цицерона, поставленном Федром и Архием[7K30], звучали гневные интонации, руки бурно жестикулировали. Было очевидно, что Цицерона более всего возмутил сам факт явки Катилины на заседание сената. По мнению консула, заговорщик должен был сломя голову бежать из Рима. Ан нет! Он сидит и ухмыляется!

— O tempora, o mores![7K31] Всё понимает сенат, всё видит консул, а этот человек ещё живёт и здравствует! Живёт? Да если бы только это! Нет, он является в сенат, становится участником важнейших государственных совещаний и при этом своими глазами намечает, назначает каждого из нас к закланию. А что же мы? Что делаем мы, опора государства? Неужели свой долг перед республикой мы видим в том, чтобы вовремя уклониться от его бешеных выпадов? Нет, Катилина, на смерть уже давно следует отправить тебя консульским приказом, против тебя одного обратить ту пагубу, что до сих пор ты готовил всем нам.

Цицерон швырял именами, призывая в свидетели славу и честь предков. Он выкладывал такие факты, что не оставалось сомнений, что среди заговорщиков есть предатель. И не просто среди заговорщиков, а где-то совсем рядом, под рукой, может быть, возлежавший на соседнем ложе во время последней встречи!

— Или ты не чувствуешь, что замыслы твои раскрыты, не видишь, что все здесь знают о твоём заговоре и тем ты связан по рукам и ногам? Что прошлой, что позапрошлой ночью ты делал, где ты был, кого собирал, какое принял решение, — думаешь, хоть кому из нас это неизвестно?

Цицерон знал и про Манлия, и про ночной совет. Он знал и про план восстания. Он знал имена тех, кто должен был войти с кинжалами в его дом. Разыгрывая из себя миротворца, Цицерон призывал:

— Опомнись! Заклинаю тебя! Довольно резни и пожаров. Остановись! Ты заперт со всех сторон…

Катилина посмотрел в лицо Цицерона, словно вопрошая: что же ты предлагаешь? И консул, словно прочтя этот вопрос, торопливо подсказал:

— Выбери день и покинь, наконец, этот город, — ворота открыты, ступай! Так называемый Манлиев лагерь — твой лагерь! — заждался тебя, своего предводителя. Да уведи с собой всех, а если не всех, то, по крайней мере, как можно больше своих сообщников, очисти город! Ты избавишь мою душу от страха, если между мной и тобой станет городская стена. Ты враг, уйти из города — такова воля консула! Ты спросишь: означает ли это изгнание? Я не даю такого распоряжения, но, если хочешь знать, таков мой настоятельный совет.

Всё было ясно. Его изгоняли из города — кара, весьма умеренная, — и он знал почему. Цицерон просто боялся взять на себя ответственность за казнь заговорщиков, зная, сколь изменчива политическая конъюнктура Рима. Сменится власть, и вполне вероятно, что бывший консул будет обвинён в убийстве римского гражданина без законных на то оснований. Такое уже бывало, и не раз. Цицерон не просто знал об этом, он лично защищал сенатора Гая Рабирия, обвинённого в убийстве трибуна Сатурнина. Обвинённого, несмотря на то, что Рабирий делал это по постановлению сената! Тот процесс был выигран, во многом благодаря Цицерону, но кто может поручиться, что найдётся защитник, способный оправдать самого Цицерона?!

Консул надеялся, что Катилина покинет Рим и возглавит отряды, набранные Манлием, чем автоматически поставит себя вне закона.

Что ж, подобное предложение вполне соответствовало планам Катилины. Он встал и направился к выходу. В спину ему полетели бранные слова, и он, обернувшись, крикнул сенаторам:

— Если вы хотите обратить в костёр крышу моего дома, то знайте — вспыхнувший пожар будет погашен не водой, а развалинами Рима!

Ответ, достойный войти в историю!

План был раскрыт. Времени не оставалось. Он лишь успел отдать несколько распоряжений Цетегу и Лентулу. Всё оставалось неизменным, только действовать нужно было быстрей и решительней.

До Аппиевых ворот его провожал Курий. Копыта коней сухо поцокивали по серой брусчатке. Катилина сказал попутчику:

— Мы действовали верно, но допустили три досадные оплошности: предупредили Красса, но сумели обезвредить Цицерона…

Катилина замешкался, и Курий спросил:

— А третья?

— Мы не нашли предателя. Но думаю, ему ещё воздастся!

Не прощаясь, Катилина стегнул коня, и тот унёс его по извивавшейся вдали дороге.

Воздастся!

На следующий день, пятого дня до ноябрьских ид, Цицерон обрушился на уже отсутствовавшего Катилину со второй Катилинарией. Узнав, что глава заговорщиков исчез из города, он лицемерно воскликнул:

— Он ушёл, он удалился, он бежал, он вырвался!

Но было поздно, тигр и впрямь вырвался на свободу. Спустя несколько дней Катилина был в лагере Манлия, зажёгшего пламя восстания в Этрурии. С дороги он отправил в Рим несколько писем, в которых заверял адресатов, что отправляется в изгнание в Массилию. Лишь одному из своих друзей — Катулу, что защищал его в суде по делу весталки Фабии, он написал правду. Принцепс сената Катул зачитал это письмо сенаторам.

Уходят друзья.

Пред войском Катилина явился в пурпурном плаще консула, в окружении ликторов.

— Мы представляем законную власть! А те, что в Риме — предатели Республики!

Войско сделало вид, что поверило. Оно очень хотело поверить.

Узнав о том, что Катилина самовольно назначил себя консулом, сенат объявил его и Манлия врагами народа. Они были поставлены вне закона. Любой мог убить их и получить за это награду. Началась охота