Атланты 1-9 - Дмитрий Владимирович Колосов

но обнищавших и оттеснённых от власти. Среди них были и сотоварищи по заговору Красса — Публий Корнелий Сулла и Публий Автропий Пет, трибун Луций Бестия, кандидат в консулы на будущий год Луций Кассий Лонгин… Ценным приобретением стал претор Республики Публий Корнелий Лентул, в прошлом — видный сторонник Суллы.

Это была верхушка, а требовалась послушная приказам масса, коей назначено сражаться и умирать. Здесь дела складывались тоже вполне благополучно. Ещё по возвращении из Африки Катилина выступил с требованием отмены долгов. Этого жаждали многие: и разорившиеся патриции, и растратившие награбленную добычу сулланские ветераны, и обнищавший плебс. Призыв Катилины был воспринят с восторгом, и тысячи неудачников были готовы шагнуть под знамёна новоявленного диктатора.

Собираясь вечерами на тайные встречи, он льстил своим сотоварищам.

— Сейчас настал благоприятный момент для революции, но не будь доблесть и верность ваши достаточно известны мне, от этого благоприятного случая нам было бы мало проку; великие надежды и та власть, что у нас в руках, были бы тщетны. Я просто бы не рискнул с трусливыми и ничтожными людьми гоняться за призрачным покрывалом фортуны. Но так как я во многих и притом трудных случаях оценил вас как храбрых и преданных людей, то именно поэтому я и решился приступить к столь сложному и великому делу. Как и потому, — Катилина возвышал голос, — что добро и зло, как я понял, для вас и для меня одни и те же. Ведь именно в том, чтобы хотеть и не хотеть одного и того же, и состоит прочная дружба!

Ой, как он льстил им, Катилина. Ой, как он лицемерил, прекрасно зная, что они не были ни храбрыми, ни надёжно преданными. Зная, что они корыстолюбивы и алчны. И кое-кто — трусливы. Не многие, но всё же. Но они были единомышленниками, а он не имел лучшего выбора.

Он гневно обличал зажравшихся сенаторов:

— Кучка могущественных людей захватила власть в республике, а мы, остальные — деятельные, честные, знатные и незнатные — всего лишь чернь, лишённая влияния, лишённая авторитета, зависящая от тех, кому мы, будь государство сильным, внушали бы страх! Всё влияние, могущество, магистратуры, богатства — в их руках, нам же они оставили одни неудачи, судебные преследования, приговоры, нищету. Сколько же вы будете терпеть это, достойнейшие из мужей?! Не лучше ль умереть героями, чем позорно лишиться жалкой и презренной жизни, в которой мы лишь посмешище для сильных? Но я верю, я призываю богов и свидетелей, что я верю — победа в наших руках! Мы молоды, дух наш могуч, рука крепка в ратном деле. Они слабы и ленивы. Алчность и похоть погубили их силу. Надо только начать, остальное придёт само собой!

Он говорил им не то, что думал, а то, что хотели слышать они. Неудачников, слабых и проигравших в схватке с жизнью, он величал героями, храбрейшими мужами. А им было достаточно вкусить лишь крохи того пирога, что был мал для него, Катилины. И гневно повышая голос, он бичевал и бичевал врагов, зовя друзей к мщению. Он рисовал им сладкую картину победы.

— Так пробудитесь, вот она, вот она, вожделенная нами победа! А кроме неё — богатство, почёт, слава! Фортуна даст всё это в награду победителям. Ваше нынешнее жалкое положение, время, которого у нас нет, преследования, нищета, добыча, которая нас ожидает, лучше, чем любые слова, зовут нас к действию. Так поднимем же знамя свободы и умрём или победим!

Он отдавал себя в их полное распоряжение, заверяя, что согласен быть простым солдатом, если так будет лучше для дела. Он заверял о готовности отдать им тело и душу, не забывая при этом, что они — лишь мечи, должные принести ему победу. Катилина говорил, и раскаты его голоса будоражили хмельные головы. Он мог зажигать людей: не толпу доверчивых, внимавших с раззявленным ртом квиритов, а мужей знатных, готовых смотреть в глаза смерти. Он звал их на смерть, воспаляя мужество и тщеславие. Что может быть прекрасней, чем пасть во славу Отечества?! Вот только желает ли этого Отечество?

Поднимая чаши с вином, они строили планы. Шёпот Катилины пьянил близостью успеха.

— Люди Писона ждут сигнала в Испании, нуцериец Публий Ситтий — в Мавретании. Гай Антоний Гибрида (кандидат в консулы) не забыл тех, кому многим обязан… — И они слушали, заворожённые, видя себя восседающими в сенате или ступающими перед когортами несокрушимых воинов. О, грёзы успеха, пьянящие разум! Сколько людей стали вашими жертвами, грёзы!

Но заговор заговором, а власти можно было достигнуть законным путём, и Юпитер свидетель тому, Катилина желал этого.

Он тщательно готовится к консульским выборам 691 года[7K25]. У него опасные соперники. И первый среди них — Цицерон, бывший товарищ по преторской когорте, а ныне — непримиримый враг. Популярный демагог, Цицерон гладко катился к вершине власти. У него не было досадных срывов, как у Катилины. У него не было могущественных врагов. Пока не было. Он был опасен.

Оптиматы выставили на выборы четыре кандидатуры, явно обречённые на провал. Трое из претендентов на консульскую должность были отъявленными мерзавцами, а о четвёртом, Гае Сарцедоте, не могли сказать ничего лучшего, чем: «Ни в какой подлости замечен не был». Что ни говори, исчерпывающая характеристика!

От популяров выступали Катилина и Гай Антоний Гибрида.

Красс щедро оплачивал их избирательную кампанию, посмеиваясь при этом:

— Вот уж действительно, два сапога — пара!

Гибрида так же, как и Катилина, был отмечен кровью проскрипций и вымогательствами.

Деньги могут не всё, но очень многое. Квириты, набившие кошели крассовым серебром, стали благосклонны к Катилине и Антонию.

— Omnium consensu[7K26], пусть будут Катилина и Гибрида!

Цицерон, видя, что проигрывает, заволновался. Он поднял вопрос о наказании за подкуп избирателей и о чем-то подолгу шептался с сенаторами. Трибун Квинт Муций Орестин, щедро оплаченный Крассом, наложил на законопроект вето. Тогда Цицерон разразился гневной речью, направленной вроде бы против трибуна, а на деле против Катилины и Антония. Он собрал все помои о своих противниках и выплеснул их на головы ошарашенных квиритов. Катилине он припомнил и весталку Фабию, и проскрипции. Неясной угрозой прозвучали намёки об участии в заговоре Красса.

— И должен был подать сигнал, по которому заговорщики намеревались обрушиться на законную власть и сокрушить устои Республики!

Никаких доказательств приведено не было, однако квириты, науськиваемые сенаторами, отдали голоса Цицерону и вороватому Гибриде.

Катилина вновь проиграл.

Поражение больно кольнуло его, но не более. Он остался в седле, ведь он был из тех, кто любит