Атланты 1-9 - Дмитрий Владимирович Колосов

несколько вольноотпущенников-гладиаторов, беглые легионеры, прибывшие из Рима патриции и их клиенты… Но ни одного раба! Они толпами сбегались в лагерь Катилины, но он отверг их помощь. Он считал себя патрицием, консулом, римским гражданином! А гражданин считал ниже своего достоинства дать меч рабу, пусть даже это могло принести победу.

Что же сказать им, когда всё и без слов ясно? Но они ждали, и Катилина заговорил — глухим, напористым, как всегда, голосом.

— Вы так же хорошо, как и я, понимаете, в каком мы положении. Перед нами — легионы Антония, позади — наместника Галлии. Куда бы мы не пошли, нам придётся пролагать себе путь мечом. А ждать мы не можем… Не можем! Враг объединится, и тогда — конец. А пока у нас есть шанс. Крохотный, но шанс! Мы должны проложить себе путь сквозь вражеские легионы. Я знаю, врагов много больше, их — десятеро на каждого из нас. Но им не за что сражаться, а мы знаем, что толкнуло нас на смерть. Нищета, позор, унижения — всё это позади. Сейчас мы стоим на распутье. Мы победим, и нас ждут слава, почёт и богатство; нас ждут должности и доходы провинций. Мы проиграем, и нас ожидает смерть и, неизбежно, слава! — Глаза Катилины загорелись сумасшедшим огнём. — Да, мы проиграем! Но не позвольте врагам перерезать вас пленными, подобно скотине. Умрём как мужи, как доблестные сыны своего отечества, достойные славы предков! — Выхватив меч, он указал на приближающиеся ряды вражеских легионов. — Да! Они победят! Но пусть их победа будет кровавой и горестной!

Катилина взмахнул рукой, запели рожки, и войско, осенённое орлом непобедимого Мария, двинулось навстречу врагу.

— Всё не так уж плохо, — говорил идущий рядом Манлий. — Равнина узка. Они не смогут развернуть свой строй полностью и охватить нас с флангов. Это будет равная битва.

— С той лишь разницей, — усмехнулся Катилина, — что на место каждого павшего врага станет другой воин, а нам придётся теснее смыкать ряды. Но ты прав. Это — не самое худшее. Как, впрочем, и смерть.

Войска выстроились друг против друга. Катилина стал в центре, рядом с орлом. Справа встал Манлий, слева — отряд фезуланцев. Против обычая центурионы и опытные триарии из бывших сулланцев стояли в первом ряду. Далее располагались прочие, что имели доспехи, а позади колыхалась нестройная толпа вооружённых чем попало людей.

Всего одна когорта воинов! Шестьсот человек против двух легионов! Рим вряд ли помнил такое.

А впереди готовилось к бою войско сената. Видно было, как между маневрировавшими манипулами носится всадник на белом коне. Это был Петрей, ободрявший своих воинов.

— Ребята! — кричал он солдатам, называя ветеранов по имени. — Нам предстоит разгромить банду разбойников, жаждущих разорить и поджечь Рим! Раздавим этот сброд — и на зимние квартиры!

Солдаты, хорошо знавшие и любившие своего командира, сегодня отвечали неохотно, лица их были хмуры. Им не хотелось участвовать в братоубийственной бойне. Не слишком надеясь на стойкость своего войска, Петрей выставил вперёд когорты триариев — ветеранов, прошедших с ним не один поход. Манипулы из новичков оставались в резерве.

Дождавшись, когда солдаты займут назначенные им места, Петрей в последний раз прикинул план сражения, — а он был прост, даже слишком прост, — и махнул рукой. Загудела туба — труба легиона, запищали рожки манипул. Им ответили трубы войска Катилины. Ударив в землю калигами, квириты пошли навстречу друг другу. Засвистели стрелы, звонко ударили по щитам продолговатые пули пращников

Потрясая землю, солдаты сходились все ближе и ближе. Сто шагов, восемьдесят, шестьдесят. Полетели пилумы, и воины с криком бросились навстречу братьям.

Завязалась жестокая схватка, не столь скоротечная, как думал Петрей. Солдаты Катилины сражались ничуть не хуже опытных триариев, а напором своим даже превосходили их. Сам Катилина был везде: и слева, и справа, подбадривал приунывших, помогал раненым, отчаянно рубился, словно динахер, с иссечёнными шрамами центурионами. Петрей с тревогой отметил, что его когорты поджались назад и начали пятиться к лагерю.

— Остановить!

Во фланги войска восставших ударили две резервные когорты. Третья, преторская, ударила в центр — прямо в орла.

Бой закипел с новой силой, но уже во много раз неравный, чем было в начале. Свежие, полные сил легионеры Петрея поражали старых, задыхавшихся ветеранов-триариев и буквально выкашивали выходящий из-за их спин молодняк. Шестеро триариев окружили Манлия. Вонзив в его щит несколько тут же изогнувшихся пилумов, они заставили центуриона биться одним мечом. Он сразил троих врагов и пал, изрубленный. Пали и фезуланцы.

Преторская когорта, врезавшаяся в центр войска Катилины, рассекла его надвое. Повалился ниц знаменосец, орёл исчез в гуще сражавшихся воинов. Ряды оборонявшихся таяли и таяли. Их осталось совсем немного. Легионеры Петрея кричали Катилине, предлагая бросить оружие.

Тигр в клетке? Это не тигр, это — большая полосатая кошка!

Катилина прыгнул в кучу врагов — прямо на мечи и, поразив многих, был пронзён множеством клинков…

Саллюстий, считавший Катилину олицетворением всех возможных пороков, так описал картину, представшую глазам легионеров Петрея после боя.

«Только тогда, когда битва завершилась, и можно было увидеть, как велики были отвага и мужество в войске Катилины. Ибо чуть ли не каждый, испустив дух, лежал на том же месте, какое он занял в начале сражения. Несколько человек в центре, которых рассекла преторская когорта, лежали чуть в стороне, но все, однако, раненные в грудь. Самого Катилину нашли далеко от его солдат, среди вражеских тел. Он ещё дышал, и лицо его сохраняло печать той же неукротимости духа, какой он отличался при жизни. Словом из всего войска Катилины ни в сражении, ни во время бегства ни один полноправный гражданин не был взят в плен, так мало все они щадили жизнь — как свою, так и неприятеля»[7K32].

Гибрида пил кубками неразбавленное вино и плакал…

Здесь бы можно и закончить повествование, но история Катилины на этом не завершилась. Действующие лица и герои её ещё долго будоражили подмостки театра жизни.

Никто из сообщников Катилины, уличённых в участии в заговоре уже после смерти предводителя, серьёзно не пострадал. Двое или трое отделались недолгою ссылкой.

Сбылись опасения главного противника Катилины — Цицерона. Не успел он насладиться сладким званием, как был — ещё при жизни Катилины — обвинён трибунами в незаконной казни римских граждан. Тогда Цицерону удалось отбиться от обвинения, но спустя пять лет он все же будет привлечён к суду трибуном Публием Клодием и приговорён к изгнанию из Рима. Спустя ещё пятнадцать лет его отрубленная голова будет лежать на блюде