Атланты 1-9 - Дмитрий Владимирович Колосов

его государственному уму и его рассудительности. Ещё недавно он имел полную возможность убить меня и Криспина, чем привести в смятение наши армии. Имел, но возможностью этой не воспользовался, ибо по достоинству оценил грозу, накатывающуюся на всех нас с Востока. Он смирил гордыню и предложил нам союз, который вовсе не означает неотвратного мира. Мы объединяемся лишь против новых врагов, а после общей победы вправе продолжить нашу вражду или вести переговоры о дружбе меж Римом и Карфагеном. Так предложил Ганнибал-Пуниец, и я согласен с его словами. И ни к чему сейчас заявления о ненависти и нашей вражде. Оставим их на потом. Сейчас же мы должны определиться: сражаться ли нам бок о бок с пунами иль продолжать войну, чтоб сделаться добычею врагов ещё более беспощадных и страшных, страждущих не победить Рим, но совершенно разрушить его! Вот в чём вопрос, на какой нам предстоит дать ответ! Лишь в этом! И мы будем последними дураками и врагами всему своему роду, если откажемся внять достойному предложению Пунийца! Да, он наш враг! Но ситуация сейчас такова, что злейший враг в одночасье может сделаться лучшим другом! И не оттолкните его, умножая число наших недругов! Не свершите ошибку, которая может стать погибельной для нашего Города! Будьте мудры, судите не сердцем, а разумом! Я всё сказал, квириты, теперь слово за вами!

Марцелл сошёл с трибуны и сел. Горячая речь разволновала его: по бледному сухому лицу пошли красные пятна, сведённые судорогой пальцы вцепились в рукоять меча.

Многие заметили волнение Марцелла, кое-кого это волнение заставило призадуматься. Если уж сам Марцелл, страстный ненавистник Пунийца, призывает к союзу с ним, значит, Риму и впрямь грозит нешуточная опасность. Значит, необходимо трижды рассудить, прежде чем принять решение. Но так считали далеко не все. Большинство не желали отказываться от своей ненависти к Ганнибалу. Многие, подавляющее большинство сенаторов потеряли в этой войне близких: отцов, сыновей, братьев. Были и такие, для кого утрата была не единичной. У этих многих были причины ненавидеть Ганнибала, и ненависть — сладкое чувство! — брала верх над разумом, подавляя рассудок.

— Долой Ганнибала! Смерть ему! Убить Пунийца!

Крики, сначала единичные, из разных концов залы, ширились, раскатывались прибойной волной. Ганнибалу грозили кулаками, некоторые привставали со скамей, выказывая желание посчитаться с Пунийцем не на словах — на деле. Ликторы из осторожности вышли вперёд, готовые защитить консулов и нежеланного гостя.

Назревавшую свалку предотвратил старик Фабий, властным голосом перекрывший гул голосов.

— Молчите, квириты! К чему пустые угрозы! К чему громкие слова! Давайте голосовать — скажем своё нет предложению Марцелла!

— Скажем! Нет! — поддержали Фабия множество голосов. Но кто-то один крикнул: — Пусть скажет принцепс!..

Шум откатывающейся по песку волной стих, словно по мановение властной руки. Все дружно повернулись к Тиберию Семпронию Лонгу. Старший среди равных, он был принцепсом сената и обладал правом первым высказать вое мнение. Семпроний, за минувшие годы совершенно облысевший старик, великими деяниями не отмеченный и славный разве что прожитыми летами, кряхтя, поднялся со скамьи. В старости он стал осторожен в суждениях и, право, с готовностью, уступил бы неблагодарное первенство мужу, в себе более уверенному, но, увы, подобного права не имел. Потому и попытался уклониться от прямого ответа, промямлив:

— Я против Ганнибала, но Марцелл говорил дельное. Здесь надо подумать!

В ответ раздались оскорбительные смешки. Кто-то молодой и горячий крикнул:

— Не верти! Скажи: ты за или против?

Старик попытался вновь увильнуть.

— Я думаю, надо подумать…

Собравшиеся отреагировали дружным негодующим криком.

— Говори, ты за или против.

Принцепс был нерешителен, но и неглуп. Он уловил настроение зала и не желал конфликтовать с большинством. Не без труда выпрямившись и старчески хрустнув коленями, Семпроний громко, чтобы слышали все, провозгласил:

— Я против союза с Ганнибалом! Смерть ему!

— Смерть! — подхватили дружные голоса.

Принцепс с кряхтением уселся, физиономия его от осознания собственной значимости выражала предельное высокомерие. Но на него уже не обращали внимания: он сделал своё дело и никакой роли более не играл. Теперь все смотрели на Кунктатора, настал его черед сказать веское слово.

Фабий был категоричен.

— Вы знаете моё отношение к Пунийцу. Нельзя прощать великое зло, причинённые нашему Городу. Нельзя забыть Тразимен и Канны, горе матерей и слезы жён. Мы не вправе простить сиротство наших детей. Я против союза с Пунийцем!

Это решение, вполне предсказуемое, было встречено криками:

— Браво, Фабий! Браво!

Решение Кунктатора определило дальнейший год голосования. Сенатор за сенатором подавал голос против Ганнибала. Десять, двадцать, тридцать. Лишь четверо из тридцати осмелились пойти против общего мнения, высказавшись за союз с Пунийцем. Один за другим поднимались сенаторы с деревянных скамей, объявляя свой выбор. Один за другим… Очередной внезапно осёкся, потому что на трибуне стоял Ганнибал.

В горячке голосования никто не обратил внимания, как Пуниец покинул отведённое ему место. И вот теперь он стоял на трибуне, поднятой рукой требуя слова.

Молчание, тяжёлое и настороженное, окутало залу. Молчание…

Ганнибал, сохраняя прежнюю невозмутимость, решительно разорвал его.

— Римляне! Граждане гордого Рима! Я обращаюсь к вам не от своего имени, а от имени тех народов, что служат в моём войске и чьи интересы я поэтому представляю! — Говорил Ганнибал на удивление чисто, речь свою строил с искусством искушённого ритора. Слухи не врали: Пуниец и впрямь свободно владел добрым десятком языков, на которых говорили друзья, и ещё одним, — на нём общались враги. — Я понимаю, римляне, всю страстность и глубину вашей неприязни ко мне, неприязни, какую я заслужил. Но и вы обязаны понять меня. Мною в этой войне руководили не тривиальные жестокость и жажда наживы, а желание отомстить за позор моего народа, моего отца, месть — чувство не менее сладкое, нежели ненависть. Но я сумел совладать с моей жаждой мести, отречься от власти чувства, ибо убедился, всем нам: и вам, и моему народу — грозит ужасная беда. Два дня назад я получил донесение: варвары, захватившие Александрию и Кирену, уже на подходах к моему городу. Что бы вы не решили, я прекращаю войну и отправлюсь на родину — защищать Карфаген. Что бы вы не решили! Но вы обязаны осознать: за падением Карфагена последует падение Рима. Враг страшно силен. Ни Рим, ни Карфаген ещё не имели столь грозного врага. Ни Рим, ни Карфаген, напрягши все свои силы, не в состоянии отразить его натиск. Свидетельством тому сокрушительные поражения, что потерпели Антиох и Филипп, выведшие на бой огромную армию! Свидетельством тому Александрия, павшая в один день! Мы получим шанс