Атланты 1-9 - Дмитрий Владимирович Колосов

и видит, как бы сделаться моим вассалом. Шесть! Что мы имеем на востоке? Антиох ещё долго не сумеет расхлебать кашу в своих владениях. Разумно воспользоваться этим и сделать небольшие, но милые сердцу приобретения, например побережье от Элея до Аполлонии. А что вы скажете о Халкедоне? И разве не вправе македонский царь рассчитывать на Троаду? Думаю, Антиоху будет не до неё. А там недалеко и Пергам. Антиоху хватит и Сирии. Если хочет, пусть возвращает земли к востоку. Вся ближняя Азия, населённая греками, должна принадлежать мне! Македония ещё вернёт себе славу величайшей державы! Посмотрим, что запоёт тогда Рим! Посмотрим!

Воспалённое воображение Филиппа рисовало картины грядущего величия — одну радужнее другой. Вот он сидит на коне во главе громадного войска. Вот объезжает бескрайние владения, снисходительно внимая ликующим воплям толпы. Вот принимает иноземных послов, почтительно гнущих спины в нижайшем поклоне. Он, достойный наследник александровой славы, ещё совершит деяния, величественнейшие, чем те, что совершил сам Александр! Он победоносно дойдёт до Инда! Да что там дойдёт — перешагнёт через его пределы в неведомые обильные земли, где вместо росы сочатся мёд и вино, а золото можно черпать из ручьёв просто ладонью! Он под ликующие крики боготворящих солдат воссядет в пурпурной хламиде на Капитолии, а все эти чванливые Марцеллы и Левины будут лебезить перед ним! Он растрясёт мошну Карфагена, а Ганнибала сделает начальником дворцовой стражи! И всё это не сказка, не сон, не пустая мечта! Нужно только разбить варваров, да укрепиться твёрдой ногой на Балканах, чтобы ни одна тварь — ни этолийцы, ни иллирийцы, ни ахейцы, ни спартанцы — не осмеливалась подать голоса без его дозволения! Не осмеливалась!

И Филипп отправлял грозные письма, запрещая своим грядущим вассалам враждовать между собою. Если этолийцы притихли, настороженно дожидаясь развития событий, ахеяне и Спарта никак не могли договориться между собой. В Ахайе мутил воду Филопемен, после смерти Арата возвратившийся на родину с Крита, где командовал наёмниками. Возомнив о себе невесть что, он затеял переустройство ахейского войска и рвался распространить власть союза на весь Пелопоннес. Этолян, как союзников римлян, Филопемен благоразумно не трогал, а вот спартанцы, никак не определявшиеся в своих симпатиях, вызывали его живейшее раздражение.

Тощий и желчный, Филопемен ненавидел Филиппа, виня его в стремлении поработить ахеян, и к призывам смирить гордыню и сплотиться против общего врага прислушаться не намеревался. Он разбил спартанцев на Лариссе и намеревался теперь оспорить их власть над многострадальной Мантинеей.

Маханид, вождь спартанцев, также получивший послание от Филиппа, готов был отступить. Человек благоразумный и осторожный, он не искал войн, а лишь отстаивал величие Спарты, противясь стремлениям соседей возвыситься над героическим городом. Маханид согласен был отвести войско, уверенный в своём превосходстве Филопемен не дал этого сделать. Так случилась нелепая битва, стоившая немалых жертв и причинившая вред общему делу.

Битву навязал Филопемен, но атаковал Маханид — атаковал яростно — тарентийцами и наёмниками, щедрого и отважного тирана обожавшими. Левое крыло ахеян было смято, но Маханид вместо того, чтобы атаковать вражью фалангу во фронт, погнался за бегущими. Это было ошибкой, сколь нередкой во все времена, столь и погибельной. Покуда лучшие отряды спартанцев растрачивали время и силы в бесплодной погоне, ахейская фаланга атаковала лезших по склону лакедемонян и опрокинула их. Маханид с немногими всадниками оказался в ловушке — между сомкнутым строем врагов и враждебным ему городом. Пытаясь вырваться, Маханид подскакал к канаве — точно против того места, где стоял с телохранителями Филопемен.

Предводители пересеклись взглядами и убедились, что им не избежать поединка. Для каждого было невыгодно атаковать, ибо коню пришлось бы карабкаться через канаву на другой склон, где поджидал противник. Но если Филопемен мог позволить себе ждать, ибо его воины подступали со всех сторон, для Маханида промедление было смерти подобно. Смерти…

Спартанский царь пришпорил коня, бросая вперёд. Он рассчитывал вырваться на ровное место и там испытать судьбу в честном поединке, но ахеец того не позволил. Ловкий, жилистый, быстрый, Филопемен направил коня навстречу и метким уколом копья поверг недруга наземь, новым ударом прикончив его. Телохранители тут же отрубили тирану голову, воздели её на копьё и помчались туда, где доблестные спартанские наёмники всё ещё разили ахейских гоплитов. При виде головы предводителя наёмники дрогнули и побежали, нещадно поражаемые в спину. Говорят, их погибло не менее четырёх тысяч. Велики были потери и ахеян.

Нелепая битва, лишившая армию запада сотен и сотен отважных, искушённых в ратном деле солдат. Бессмысленная, нелепая…

Неисповедимы, а порой и нелепы пути судьбы…

15.4 Варвары под командованием Гумия разбивают карфагенское войско. Ганнибал возвращается в родной город

Неисповедимы пути судьбы...

Мог ли Ганнибал ещё год назад вообразить, что ему придётся вот так поспешно оставить Италию и спешить на помощь родному городу! Думали ли жители гордого Карфагена, что им доведётся оборонять от врагов отчие стены!

Карфаген издревле воевал на чужой территории, предпочитая нападать, нежели защищаться. Истину, что лучшая защита — нападение, карфагеняне усвоили прежде прочих. Хотя изначально готовились именно защищаться. Когда легендарная Дидона хитростью завладела лакомым куском земли, обратив бычью шкуру, какой местные аборигены позволили отметить подаренную пришельцам для поселения землю, в тончайший жгут, достаточный, чтоб очертить контуры Акрополя, этой «шкурой» покрыли высочайший из холмов Прекрасного мыса. Холм окружила стена — невысокая, но вполне достаточная, чтобы оборонить животы и жизни от местных варваров, искушённых в конном набеге, но твердыни штурмовать необученных. Появились Бирса — крепость, являющаяся началом любого из городов.

По мере роста благосостояния и числа жителей Карфаген прирастал новыми территориями. Ещё одна стена окружила Старый город, вобравший в себя и Бирсу. С севера приросла Мегара или Магалия, обширное предместье с виллами богачей, окружённая собственной стеной. Надёжно прикрыли и гавани, одна из которых, Кофон — для кораблей военных — буквально вросла в город, защищённая общей стеной с гигантскими воротами для пропуска судов; другую, торговую прикрывала рассечённая надвое коса, какую в случае необходимости несложно было защитить камнемётными машинами и кораблями.

Одним словом, Карфаген был отменно защищённым городом, не уступая в сем качестве крупнейшим мегаполисам древности. Потому-то за всю долгую историю один Агафокл, неразумный и оттого дерзкий, осмелился осаждать Карфаген, но удачи в том предприятии не достиг и вынужден был с позором оставить Африку. Все прочие недруги: как местные, так и пришлые — ограничивались разорением нив, ни на штурм, ни на осаду не отваживаясь. Не такой то был город, Карфаген, чтоб подарить