Атланты 1-9 - Дмитрий Владимирович Колосов

лишь в том случае, если объединимся и выставим против захватчиков общую армию, спаянную римским духом, галльским напором и иберийскою стойкостью. Я предлагаю вам отбросить на время вражду и соединиться для войны с общим врагом. И я даю вам торжественное обещание: после нашей победы я лично явлюсь в Рим на суд римского народа и отвечу за преступления, если вы сочтёте мои поступки таковыми! Я клянусь вам в этом! — Ганнибал умолк, обвёл настороженно приумолкших сенаторов взором своего единственного глаза и тихо закончил:

— Или же смерть рассудит нас!

Вымолвив это, Ганнибал сошёл с трибуны. Шёл он медленно, устало, сопровождаемый сотнями глаз. И молчанием, на этот раз удивлённым. Никто не ожидал подобных слов, никто не был вправе рассчитывать на подобные обещания. Сенаторы понимали, что гордому Пунийцу нелегко было вымолвить такие слова. Ой, как нелегко!

Настроение начало меняться, и Марцелл чутко уловил это.

— Мы, консулы, обговорили с Пунийцем условия нашего соглашения. Ганнибал предоставляет в распоряжение римского народа половину своей армии: нумидийцев и кельтов. С собою он забирает лишь перебежчиков, судьбу которых мы сообща определим после победы над варварами, и иберов, с какими будет защищать Карфаген. Отбив врагов, он вернётся в Италию и будет сражаться бок о бок с нами на Балканах, а, если понадобится, под стенами Рима. Кроме того, Ганнибал прикажет своим братьям идти с войском в Италию и умножить наши ряды. Он предлагает реальную помощь, он предлагает честный союз, оставляя нам право на месть. Я ещё раз призываю вас, отцы-сенаторы в интересах римского народа принять предложение Ганнибала-Пунийца, забыть, хотя бы на время, о той вражде, что пролегла между нами! Я всё сказал!

Марцелл сел, давая тем самым понять, что можно продолжить голосование. Теперь всё зависело от тех сенаторов — трёх или четырёх, что должны были сделать свой выбор после обращения Ганнибала. Теперь всё зависело только от них.

— Я за союз с Ганнибалом, — решительно произнёс доблестный Гай Клавдий Нерон, коего дружно прочили в консулы на текущий год.

— Я тоже! — поддержал, противореча отцу, Фабий-младший.

И третий, и четвёртый высказались за союз с Ганнибалом. А дальше словно прорвало плотину. Сенаторы один за другим воздавали должное честности и чести Пунийца. Лишь шесть человек из оставшихся восьми десятков проголосовали против. Подавляющим большинством голосов сенаторы приняли решение о заключении перемирия с Ганнибалом и образовании союза с Карфагеном. Решение нежданное, ошеломляющее, судьбоносное.

Неисповедимы пути судьбы…

15.2 Омту присоединяется к варварам и спасает юного Карнеада

Неисповедимы пути судьбы…

Мы закончили прежнюю главу о юном Карнеаде на столь печальной ноте — не суждено…

Но, к счастью, течение судеб менялось не только по воле Леды, не только по воле наделённых могуществом Посвящённых, но порой и по воле обычных людей, самых обычных — не наделённых ни знанием, ни силой, ни могуществом — просто людей, жаждущих изменить.

После беседы с Оракулом Омту, триста шестьдесят девятый по счёту, знал, что должен делать. К тому времени захватившие Александрию варвары уже разделились. Большая часть их устремилась на север — к проливам, вдогонку за укрывшимся в своих малоазийских владениях царём Антиохом. Меньшая шла берегом к Кирене и дальше — к Карфагену. Омту примкнул к этой меньшей. Он сумел пробиться к самому предводителю варваров. Гумий удивился, узнав о просьбе невысокого юноши, по виду — жреца.

— Кому ты служишь и какую цель преследуешь, присоединяясь к нам? — спросил он.

Омту не стал лукавить, отвечая «кому», но цель свою скрыл.

— Моему господину Сету, великому и ужасному, — сказал юный жрец. — Он хочет, чтобы я шёл с вами.

— Жрец Сета? — не без удивления переспросил Гумий. Омту кивнул.

Как и все Посвящённые, Гумий знал об Оракуле Сета. Оракул имел большую власть, Оракул способен был оказывать влияние на ход событий. Оказывать…

Гумий задумался. На чьей стороне сейчас Оракул? Он внимательно посмотрел на жреца, — его юное лицо походило на бесстрастную маску. Если…

Посвящённый усмехнулся.

— Ладно, можешь идти с нами. Он будет одним из нас, — сказал Гумий стоявшему подле адъютанту. — Дайте ему коня.

И Омту стал одним из варваров, называвшихся бактрийцами. Его посадили на разномастного жеребца, ему дали лук. Когда варвары продолжили поход на запад, Омту скакал подле Гумия и беседовал с ним. Посвящённого занимала информация, какой располагал жрец Сета. Он расспрашивал юного жреца о Леде, Командоре, Аландре. Особенно Гумия интересовал Кеельсее. Но Омту умело избежал откровенных ответов. Единственным признанием, сделанным не без умысла, стало брошенное вскользь упоминание о том, что прежний жрец, Омту триста шестьдесят восьмой, перед самой своей смертью виделся с Кеельсее и будто бы даже с ним говорил. Омту обмолвился об этом неспроста, ибо знание, полученное от Оракула, настаивало на целесообразности подобной обмолвки. Реакция Гумия могла сказать о многом. Он был достаточно неглуп, чтобы понять, что Кеельсее задумал какую-то каверзу. В этом случае он мог донести о намерении недруга Леде, либо попросту устранить жреца — здесь Омту порядком рисковал. Подобные действия можно было бы расценить как свидетельство преданности своей повелительнице. Но Гумий не сделал ни того, ни другого, а это наталкивало на мысль, что он ещё не определился окончательно с выбором и пытается играть собственную игру.

Пытается играть — Омту почти совершенно уверовал в это. Любой раздор был на руку хозяину. Теперь лишь оставалось в точности исполнить веление учителя и услужить великому и ужасному Сету. Омту был готов пройти ради этого через любые испытания.

А их было немало, этих испытаний. Само уже пребывание среди варваров стало для юного жреца испытанием. Если эллины и все те, кто приняли их культуру, относились к пришельцам из Степи, как к дикарям, варварам, существам уродливым обликом, обычаями, речью и всей своей душою, то в представлении Омту, наследника древнейшей на Земле цивилизации, пришельцы были самыми омерзительными существами, каких только мог вообразить человеческий разум. У этих людей не было души, они были дики умом и сердцем, и дикость эта ужасала Омту. Именно дикость, неукрощённый в душе хаос.

Юного жреца, хранителя накопленных за тысячелетия знаний, вовсе не смущали бесстрашие и жестокость варваров. Да, они были отважны, да, они были жестоки, превосходя в том и давних поработителей Кемта эллинов, за годы процветания утративших отвагу, а жестокость подчинив целесообразности, а не велениям сердца. Ещё больше варвары превосходили в том самих обитателей страны Хапи, которые, усыплённые размеренным течением жизни, утратили все свои первобытные дикие качества, не приобретя равных им по достоинству и