Атланты 1-9 - Дмитрий Владимирович Колосов

Тем временем заговорщики действовали согласно намеченному плану. Манлий, как и обещал, написал письмо проконсулу Рексу, но тот отказался поддержать восставших и посоветовал им сложить оружие и надеяться на милость сената.

Оставалось ждать известий из Рима. А события там развивались не так уж плохо для заговорщиков.

Рим середины I века до нашей эры был мало похож на тот старый город, заставлявший дрожать своих многочисленных врагов. Нет, конечно же, Рима боялись. Он был могуч, как никогда. Седьмой век Республики — эпоха расцвета Римской державы, но и точка отсчёта её падения. Завоевав десятки и сотни царств и городов, Рим был сам завоёван ими. Роскошь и богатство совращали граждан и рушили древние устои предков. Забывались традиции, строгая и цельная система римской религии расплывалась бесформенной массой множества верований.

Богатство и удовольствия. Там, где предки довольствовались глиняной чашей, теперь требовался золотой, на худой конец серебряный кубок. Трижды консул Маний Курий обходился собственноручно сваренной репой, Лукулл лакомился язычками фламинго. Рим всё более погрязал в роскоши, которая, в конце концов, повергнет его под копыта варварских коней. Блюстители строгих нравов предков — Катон, Цицерон, Саллюстий — пытались предотвратить это падение: издавались суровые законы, нарушителей привлекали к суду, казнили, — но кто в этом мире не без греха?

Бессребреник Катон, что Старший, тайно ссужал деньги под бо-о-ольшие проценты, а когда был уличён в этом — не сказать неблаговидном, ростовщичество было дозволено, но ведь Катон бичевал ростовщиков и как бичевал! — поступке, ничуть не смутившись, обрушил на своих обвинителей потоки ругани и проклятий. Корыстолюбие сгубило Рим. Не его первый, не его и последний.

Вечный город шёл по пути, проторённому многими великими державами, бывшими могучими в строгости и рухнувшими, стоя по колено в злате.

Рим эпохи Катилины был переполнен обиженными на весь мир неудачниками. Кто-то делил провинции, устраивал грандиозные гладиаторские бои, закатывал роскошные пиры для самого себя, а другие были вынуждены влачить убогую и беспросветную жизнь посреди этого великолепия. А им хотелось власти, им хотелось триумфов, им хотелось лукулловых пиров. Но пробить себе дорогу в размеренной, словно болото, жизни они не могли. Им нужна была буря, шторм, выносящий любимцев Фортуны на гребнях вспененных волн. И их не волновало, что многие будут погребены этими волнами. Они не задумывались над тем, что на одного Цезаря приходится сотня тысяч безвестных Юлиев, выстилающих своими костьми дорогу кумиру. Зачем об этом думать?

Подобных людей было великое множество, и на них ставил Катилина.

Они жаждут власти? Они её получат. Власть толпы. А он будет властвовать над толпою.

Они жаждут крови? Они жаждут золота? Будут резня и проскрипции. Много крови и много вожделенных кружочков.

Они жаждут славы? Сам Катулл сложит песнь в их честь!

Они получат всё, чего желают, а за это они должны сделать то, что желает Катилина — преподнести ему Рим.

Подточенный червём похоти и необузданных желаний, город был готов пасть яблоком к ногам тигра.

Нужен был лишь сигнал. Катилина ждал сигнала.

Заговорщиков в Риме возглавлял теперь Публий Корнелий Лентул Сура, консул 683 года, исключённый позднее из сената за распущенность.

* * *

На мятеж провалился. Заговорщиков задушили в Мамертинской тюрьме.

— Vixerunt! — Они прожили! — объявил Цицерон, выйдя к толпе. Толпа бешено рукоплескала.

Этот день был днём триумфа Цицерона. В этот день едва не лишился жизни Гай Юлий Цезарь, на которого напали отпрыски богачей-оптиматов. Цезаря спас Курион, авторитетный уже в юные годы, какой прикрыл будущего диктатора тогой, а затем и подоспевший на помощь Цицерон, не желавший, чтоб его триумф был омрачён столь злодейским деянием. В этот день проиграл, ещё не зная этого, Луций Сергий Катилина.

Декабрьские ноны 682 года со дня основания Города. Солнечный день…

Всадник въехал на холм. Пред ним расстилалась равнина, замкнутая на востоке Альпами, на западе — блеклой линией горизонта, а на севере, в отблесках восходящего солнца, стояла опоясанная багрянцем щитов стена.

С нетоптаной копытами пашни взлетало воронье. Взлетало и взбалмошно кружилось над равниной, разрывая воздух хриплыми криками. Там была смерть и, может быть, слава. Слава — может быть. А смерть — наверняка.

Всадник тронул коня, направляя его вниз, к нестройной колонне измученных, отчаявшихся людей. Он оглядел их мрачные лица и легко спрыгнул на землю. Сильная рука обняла шелковистую шею жеребца, конь потянулся к хозяину, пофыркивая мягкими губами. Одинокая слезинка, а может, капелька пота оставила след на заросшей жёстким волосом щеке. Тускло звякнул извлекаемый из ножен меч, и конь, судорожно взбрыкнув ногами, рухнул на землю. Всадник вытер забрызганную кровью руку о край пурпурного плаща, взглянул в подёрнутые мёртвой влагой глаза коня и бросил:

— Сегодня мы умрём.

Антоний настиг мятежников, когда те пыталось пробиться в Галлию. Там был простор, там была поддержка ненавидящих Рим варваров. Но дорогу через перевалы загородил Квинт Метелл Целер. У него было три легиона — восемнадцать тысяч отборных воинов. Сзади подступал Антоний ещё с двумя легионами. У Катилины было всего две тысячи бойцов, которые он гордо именовал двумя легионами. Вооружена же была лишь четверть. Остальные имели заострённые колья, в лучшем случае — пилумы. Ни мечей, ни щитов, ни доспехов.

Когда до войска дошло известие о провале заговора и последовавших казнях, многие тайно покинули лагерь, но большинство осталось. Не надеясь уже ни на что, но предпочитая смерть в бою позорному бегству. И Катилине не оставалось иного, как умереть с умиравшими за него людьми.

Посовещавшись с Манлием, он решил принять бой против Антония. Гибрида попал в незавидное положение. Мало чести — проливать кровь в гражданской междоусобице, а ещё меньше, если твой противник — бывший товарищ, взгляды которого разделяешь и сегодня. В конце концов, Антоний сказался больным и передал командование своему легату Марку Петрею, тем более что исход битвы был заранее предрешён.

Рассвет застал Катилину уже бодрствующим. Мятежник приносил краткую клятву богам.

— Янус, Юпитер, Марс-отец, Квирин, Беллона, Лары… Боги, имеющие власть над нами и над врагами, боги Маны, вас я заклинаю, умоляю, прошу как милости, чтобы вы послали римскому войску силу и победу, а врагов римского народа поразили страхом, ужасом, смертью. Я предаю своё войско и самого себя богам — Манам и Земле-Теллус.

Обычай был соблюдён. Ликторы, небрежно сжимавшие пучки розог, равнодушно смотрели в серевшую жидким снегом даль гор.

Ну всё, богам достаточно, надо подумать и о людях. Войско ждало его слов. Он окинул нестройную толпу взором. Кого здесь только не было! Ветераны Суллы, крестьяне,