Атланты 1-9 - Дмитрий Владимирович Колосов

Что это? С шедшего первым вражеского судна вдруг взметнулся в воздух небольшой предмет. Ядро — подумалось поначалу. Но ядро врезалось в борт соседней с навис преториа квадриремы, с грохотом разлетелось, обдав корабль и море вокруг ослепительными брызгами огня. А в воздухе уже свистел второй «камень», третий, четвёртый.

Строй римлян сломался. Одни навархи пытались повернуть судно, подставляя его под удары таранов своих же товарищей; другие, напротив, с безрассудной отвагой бросались вперёд, но враги ловко уклонялись, ломали квадриремам весла и забрасывали, забрасывали, забрасывали беспощадным огнём, от какого пылала даже вода. Огонь стремительно, словно хищный цветок лизал просмолённое дерево бортов и палуб, а потом распускающимся бутоном взвивался вверх, обгладывая мачту, обращая в вороньи крыла белоснежные паруса. И не было спасения от этого огня. Не было.

— Корвус!

Моряки флагманской квадриремы всё же ухитрились сбросить корвус, накрепко приклепав к себе судно с чёрным флагом, посередине какого, как, наконец, понял Левин, красовалось неугасимое солнце. Но что толку! Весь экипаж его, не дожидаясь атаки римлян, дружно попрыгал в воду, а во флагмана тут же ударились сразу два сосуда с адскою смесью, обратившей мир в пылающий ад. А ещё отовсюду летели стрелы, бившие с удивительной точностью и силой, пробивая насквозь и щит, и притаившегося за ним человека. Стрелы эти пускали из скорпионов уродливые люди с лицом темным и глазами, напоминающими щёлки. Словно выходцы из Аида!

Что-то больно и тяжело толкнуло Левина в правый бок, бросив на палубу. Ослепительно жаркий огонь тёк прямо к лицу, над головой свистело и визжало.

— Спасти его! — расслышал сквозь надвигающуюся пелену римлянин. — Спасти!..

Левин очнулся уже под вечер. Он лежал на грубо плетёной циновке. Сильно болел бок, ныла голова. Над ним склонилось чьё-то лицо — хитроватый оскал, глаз перетянутый, словно рубцом, почерневшей повязкой.

Левин напряг память и вспомнил. Вспомнил пирата, некогда захваченного им у иллирийских берегов. Потом, говорили, пират честно служил в римском флоте. Потом…

— Выпей, римлянин! — пират сунул Левину едва ли не в самые зубы чашу, до краёв наполненную алым, словно кровь вином. — Выпей! Тебе это нужно!

Проконсул с трудом отхлебнул, потом привстал на локте и огляделся. Как и следовало ожидать, он был на борту вражеского судна. Повсюду виднелись люди, обличием самые разные. Одни походили на сирийцев, другие на эллинов, третьи… Третьи — те самые уроды, что так ловко стреляли из скорпионов, не походили ни на кого. Сбившись в кучку подле большой бочки с водой, они готовили на жаровне мясо и тянули заунывную песню.

— Кто это?! — выдавил римлянин. — Что… Что с нами было?

— Ничего особенного, — ответил одноглазый. — Мы просто пустили на дно весь твой флот. Сегодня вам здорово не повезло.

— Тебя ведь зовут…

— Магрок! — откликнулся пират. — Ты слышал моё имя, хотя вряд ли запомнил его. А я признал тебя и приказал спасти. Как ты некогда спас меня. Долг платежом красен, не так ли?

Одноглазый умолк, пристально рассматривая страдальчески морщащегося Левина. Тот закрыл глаза.

— Какой день! Какой день! Ты погубил день моей славы! — простонал тот.

Магрок хмыкнул.

— Слава!.. Что есть слава? То же, что и удача. То же, что жизнь. Всё преходяще. Одно лишь вечно. Доблесть. Вы бились доблестно, но вы ничего не могли поделать. Ничего! Так что, пей, римлянин. Наступит день, и слава непременно найдёт тебя! Найдёт…

14.8 Ганнибал устраивает засаду Марцеллу, но в последний момент щадит римского консула

Пожалуй, никто не мешал в эту войну Ганнибалу столь рьяно, как Марк Клавдий Марцелл…

Когда римляне начали борьбу за Тарент, Марцеллу было поручено сковывать силы Ганнибала. Быстрыми манёврами и небольшими стычками Меч Рима связал Пунийца по рукам и ногам, позволив Фабию без особых помех осаждать Тарент. Чувствуя, что всё более и более сдаёт позиции, Ганнибал рассвирепел.

— Пора покончить с этой надоедливой мухой!

Как известно, сражения подле Канузия завершились в общем вничью, но во втором торжествовал Марцелл, хотя Ганнибал и не признал себя побеждённым.

Как бы там ни было, Меч Рима всё решительней брал верх над пунийским мечом. Марцелл не просто истощал силы врага, но своими решительными действиями способствовал другим римским армиям. Покуда Ганнибал отбивался от назойливого Марцелла, Фабий взял Тарент. Славу этой победы по праву мог разделить и Марцелл.

Он был избран консулом в очередной, пятый по счёту раз. Считанные мужи, великие из величайших удостаивались подобной чести. Марцелл пообещал восторженно внимавшим ему квиритам:

— На этот раз я разделаюсь с Ганнибалом!

Это соответствовало общему настроению, и сенат решил бросить против Пунийца сразу две консульских армии — Марцелла и Криспина. Тревожили сообщения о неведомых варварах, победоносно идущих с Востока, поэтому римляне спешили покончить с упрямым Ганнибалом, чтобы сосредоточить силы против новой, пусть и возможной угрозы. Соединившись у Венусия, консулы тщетно пытались вызвать Ганнибала на битву. Пуниец, разуверившийся в стойкости своих солдат, старательно уклонялся от генерального сражения.

— Мне всё это надоело! — объявил он своим генералам. — Пора разделаться с этим Марцеллом, иначе он высосет из нас всю кровь.

— Дать битву? — спросил Махарбал, предводитель конницы.

— Чтобы проиграть? — вопросом на вопрос ответил Ганнибал. — Нет, битву мы давать не будем. Марцелл — не Фабий, он горяч. Там, где не удалось поймать Фабия, мы поймаем Марцелла. К западу от нашего лагеря есть холм…

Пуниец ухмыльнулся, на что Махарбал кивнул головой. Бо'льших слов и не требовалось.

Этим же вечером Ганнибал получил долгожданную весточку из дома. Послание было тревожащим. Совет сообщал, что орды неведомых врагов захватили и сровняли с землёй Кирену, — город славный, не только философами, — и теперь приближаются к Эмпориям. Совет требовал покончить с войной в Италии и спешить на стены родного города, какого Ганнибал почти не помнил.

Покончить… Легко сказать! Марцелл и впрямь вцепился в Карфагенянина надоедливой мухой.

Того же — покончить с враждой и объединить силы — требовал и Филипп Македонянин, едва унёсший ноги из Анатолии. Теперь же он и Антиох собирали под знамёна балканских варваров и греков, миря враждующие племена угрозами и посулами, дабы преградить пришельцам дорогу на запад. Филипп призывал Ганнибала замириться с Римом и переправиться в Иллирию, предрекая, что в противном случае каждый будет раздавлен поодиночке. Ганнибал не больно-то верил, что найдётся такой враг, что одним ударом сомнёт его поредевшую, но по-прежнему сильную армию. С другой стороны, уже было известно, что пришельцы — как говорили, странные обликом и манерой сражаться — разгромили войско