Атланты 1-9 - Дмитрий Владимирович Колосов

четырёх королей, равного которому ещё не собиралось, после чего стремительными ударами захватили Сарды и Пергам, одновременно принудив к покорности Прусия из Вифинии и Митридата из Понта. Здесь было над чем поразмыслить…

Поневоле приходилось признать, что Италию придётся оставить. Но куда переправить полки — в Карфаген или на Балканы — Ганнибал не решил. Как представитель пунийской аристократии он должен был защищать отчий город, но Карфаген в последние годы лишь ставил своему великому сыну палки в колеса, почти сознательно препятствуя планам победоносно завершить столь блестяще начатую кампанию. Известно было и непостоянство карфагенской черни, ликующей от побед и впадающей в уныние от поражений. С такими защитниками, — если варвары и впрямь столь сильны, как о них говорят, — города не отстоять.

Победа же на Балканах даровала блестящие перспективы, ибо условием своего участия в этой войне Ганнибал намеревался поставить заключение мира с римлянами, если те, наконец, согласятся мириться, либо поддержку македонян, греков и сирийцев в борьбе против тех же римлян, вздумай они продолжить войну. Эта комбинация представлялась Ганнибалу куда предпочтительней. Но сначала нужно покончить с надоедливым Марцеллом!

Задув стоявший в изголовье светильник, Ганнибал снял с умершего глаза повязку и тут же заснул — мгновенно, провалившись в омут без снов и видений.

Карфагеняне были известными мастерами на всяческого рода уловки. Не раз и не два Ганнибал выигрывал битву, используя спрятанные в засаде полки, мнимых перебежчиков и другие хитрые трюки. По коварству ему не было равных, и римляне знали об этом. Но, даже зная, они не переставали попадать в ловушки, устраиваемые Ганнибалом.

— Хороший холм! — заметил Криспин, когда легионы приблизились к лагерю Ганнибала. — Одноглазый поступил опрометчиво, что не занял его. Полагаю, с этого холма можно угрожать неприятельскому лагерю.

— Наверно, ты прав, — согласился Марцелл. — Его стоит занять. Но прежде следует осмотреться. Я отправлюсь туда.

— Я с тобой! — немедленно сказал Криспин, ревновавший к славе товарища.

Марцелл засомневался.

— Стоит ли обоим консулам покидать лагерь?

— Ты думаешь, за наше отсутствие что-то может произойти?

— Нет. Но…

— Значит, поедем вместе! — отрезал Криспин.

Марцелл не стал спорить: каждый имеет право на свою долю доблести. В этот роковой рейд Меч Рима отправился в сопровождении сына и двухсот всадников. Кони бодрым намётом скакали в холм, густо поросший лесом и кустарником. Левее вдалеке виднелся лагерь карфагенян, где всё было совершенно спокойно. Спокойно…

Всадники-нумидийцы встретили римлян в лощине на полпути к холму. Они разом выскочили из-за бугра, крича и вращая над головами дротиками. Почти сразу же ещё несколько сот всадников появились и сзади. Большая часть сопутствовавших консулам всадников — это были этруски — обратилась в бегство. Бой отважилась принять лишь горстка всадников из Фрегелл. Но этого было слишком мало, чтобы сдержать натиск сотен и сотен врагов.

А те уже были совсем близко. Марцелл резко поворотил коня, ища пути к спасению. Но всюду: спереди, сзади, справа и слева — были враги. А на том самом холме виднелась группа ярко одетых всадников, один из которых, без шлема, выделялся среди прочих повязкой, наискось рассекавшей лицо. Он пристально всматривался в своего смертельного врага — Марцелла, готовый махнуть рукой, вынося приговор. Но рука неожиданно не опустилась. Вместо этого всадник направил коня вниз, подскакал вплотную к настороженно замершим римлянам и крикнул, обращаясь к Марцеллу:

— Мы должны поговорить! Настало время поговорить! Настало…

Неистовый

Жизнь и смерть Сергия Катилины, яростнейшего из римлян[7K20]

(Запад)

Луций Катилина, человек знатного происхождения, отличался большой силой духа и тела, но злым и дурным нравом… Телом он был невероятно вынослив в отношении голода, холода, бодрствования. Духом он был дерзок, коварен, переменчив, мастер притворяться и скрывать что угодно, жаден до чужого, расточитель своего, необуздан в страстях; красноречия его было достаточно, разумности мало. Его неуёмней дух всегда стремился к чему-то чрезмерному, невероятному, исключительному.

Гай Саллюстий Крисп. Заговор Катилины

Всадник въехал на холм. Пред ним расстилалась равнина, замкнутая на востоке Альпами, на западе — блеклой линией горизонта, а на севере, в отблесках восходящего солнца, стояла опоясанная багрянцем щитов стена.

С нетоптаной копытами пашни взлетало воронье. Взлетало и взбалмошно кружило над равниной, разрывая воздух хриплыми криками. Там была смерть и, может быть, слава. Слава — может быть. А смерть — наверняка.

Всадник тронул коня, направляя его вниз, к нестройной колонне измученных, отчаявшихся людей. Он оглядел их мрачные лица и легко спрыгнул на землю. Сильная рука обняла шелковистую шею жеребца, конь потянулся к хозяину, пофыркивая мягкими губами. Одинокая слезинка, а может, капелька пота оставила след на заросшей жёстким волосом щеке. Тускло звякнул извлекаемый из ножен меч, и конь, судорожно взбрыкнув ногами, рухнул на землю. Всадник вытер забрызганную кровью руку о край пурпурного плаща, взглянул в подёрнутые мёртвой влагой глаза коня и бросил:

— Сегодня мы умрём.

Всадника звали Луций Сергий Катилина. Он встречал рассвет своего последнего дня…

Многие вошли в историю с эпитетом Великий — Александр, Антиох, Помпей. Другие — Юлий, Август — были наречены Божественными. Многие носили почётные прозвища Сотер, Эпифан, Феликс[7K21], на худой конец, скромно — Благочестивый. Катилине не нашлось прозвища. Он был просто Катилиной — распутным, яростным и дерзким. Он был просто Катилиной — отважным, безжалостным и гордым. Просто Катилиной, и не нужно никаких эпитетов и определений.

Рим. Век первый до нашей эры. Век великих трагедий, войн и смут.

Великий век. Век великих людей. Вся эпоха Древности знала едва ли не меньше громких имён, нежели это столетие.

Какая галерея! Какие люди! Какие судьбы! Какие характеры!

Марий, Сулла, Лукулл, Серторий, Помпей, Катон, Красс, Цезарь, Курион, Антоний, Брут, Август…

Имена, овеянные славой и победоносными орлами легионов. Имена, которые слагают Историю. Историю с большой буквы.

О них много написано. Порой слишком много.

Я же хочу рассказать о человеке, занимающем своё место в этом строю титанов. Ему не суждено было стать ни великим полководцем, подобно Цезарю или Лукуллу, ни оратором, подобно сладкоречивому Цицерону, ни эталоном человеческих добродетелей, подобно Катону. Но он имел сильное и отважное сердце. Он обладал характером, выкованным из крепчайшей этрусской стали. И он был великим авантюристом — авантюристом и по складу своему, и по судьбе.

Он стал великим заговорщиком, чем и вписал своё имя в Римский век. Век трагедий, войн и смут.

Род Сергиев был издавна славен в Риме. Основатель его, Сергест, был спутником Энея. Потомки Сергеста — Сергии, любимые Ларами и Гениями, славили свой род