Атланты 1-9 - Дмитрий Владимирович Колосов

— Но, насколько я осведомлена, в эпоху семи царств нередко случались случаи, когда ради власти истреблялись многие члены царствующих семей! — деланно невинным тоном заметила Леда: разговор её занимал.

— Отец убивал сына или взошедший на трон князь истреблял братьев, способных покуситься на его власть. Это жестоко, но оправданно. Жестокость во имя сохранения равновесия инь и ян. Но убийство отца… Сын должен пожертвовать жизнью, лишь бы не допустить смерти родителей. Да известно тебе, госпожа, что в моих краях сын омоет лицо не раньше, чем навестит и осведомится о здоровье родителей! А этот нечестивый Модэ поднял руку на родного отца!

— Он был наказан за это.

— Да, и в том проявилась справедливость Неба. Пусть эти варвары наши союзники, но они несовершенны! Тебе не следует чрезмерно доверяться им, госпожа. Как не следует доверяться и тем, кто примкнули к нам тут, у Пучины Печали. Эти люди достигли немалого искусства, как в ратном деле, так и в ремёслах. Но они — такие же дикари, как и хунны! Посмотри, как они уродливы обликом. Посмотри, насколько они лживы. Посмотри, сколь их душа переполнена самыми низменными страстями. Они готовы предать не только своё государство, не только народ, не только лучшего друга, но и отца, и детей, и саму семью!

— Но, кажется, они умеют жарить мясо!

Леда кивнула на расположившийся на столе поднос, на котором лежал аппетитный кусок подрумяненной дичины.

— Но никто из них не сумеет приготовить мясо на пяти треножниках! Ни один из этих воинов неспособен поразить цель из дахуана или сражаться тяжёлым мао! — высокопарно воскликнул князь.

— У них своё оружие, — не возразила, но и не согласилась Леда.

— Оно несовершенно, что мы и доказали во многих битвах! А их поклонение идолам! Лишь неразумный человек может приносить жертву тому, кто не подаст ему никакой помощи!

— Но ведь и вы приносите жертвы! — напомнила Леда.

— Да, Небу — тому, что породило всех нас. Но при чём здесь все эти Зевсы, Аполлы, Гераклиусы. Как эти неразумные не могут понять, что богам нельзя уподобиться, зато мудрецом или героем можно стать. Потому мы почитаем мудрецов и героев. Ведь отважный способен сделаться героем, а совершенный рассудком — мудрецом, почитаемым в поколениях. И так можно достичь совершенства, что неподвластно людям этого, с нарушенным равновесием мира.

Леда вдруг — мановением скользнувшей по солнечному диску птицы — ощутила, что ей прискучил этот разговор — обличение представителем далёкого мира обитателей мира иного, ей куда более близкого.

— Всё ясно, — сказала она, привставая, чем давала понять, что аудиенция близка к завершению. — Ты вождь людей идеальных, стремящихся к совершенству, я же представляю дикарей, которым совершенства, как ни бейся, никогда не достигнуть. Ты прекрасен, я уродлива. — Леда притворно всхлипнула, с трудом сдерживая рвущийся на свободу смех. — Ты…

Но юный луньхоу не дал ей закончить. В нарушение канонов, кои проповедовали все бесчисленные поколения мудрецов Поднебесной, Сян Юй порывисто вскочил на ноги. Столь стремительно, что почти напугал Леду, в своей жизни нечасто испытывавшую страх. Почти напугал: она с трудом подавила желание ударом воли освободиться от тисков железных пальцев вцепившегося в её запястье мужчины. Лишь в последний миг удержавшись, ибо этот юнец при всех его подавляемых желаниях не мог представлять для Посвящённой никакой угрозы. Ни для жизни, ни для того, что ханжи высокопарно зовут женской честью. Он был забавен в своей исступлённости, пытаясь прикрыть любовь вуалью словес. И вот вуаль готова была спасть.

— Нет! — Князь рывком подтянул к себе, заставляя привстать, Леду. Их лица оказались столь близко, что горячая слюна редкими точками брызг оросила лицо Посвящённой. — Ты прекрасна! Ты — единственное, что прекрасно в этом мире и чего нет в Тянься! Это ты, госпожа, заставила меня пойти за собой. Этого из-за тебя я увлёк тысячи черноголовых на верную гибель. Ты — единственная, достойная моей любви.

Князь Юй попытался впиться губами в уста Леды, но та ловко увернулась, ощущая треск тонкой ткани, поддающейся цепким пальцам воина.

— Что ж… — прошептала Леда. — Говорят, великому мудрецу Чжуан-цзы приснилось, что он — порхающая бабочка. Проснувшись, он задумался: ему ли приснилось, что он — бабочка, или бабочке сейчас снится, что она — Чжуан-цзы. Говорят…

И мир вдруг утратил гармонию, обратившись в хаос чувств, какой юному князю ещё не доводилось испытывать. Он даже не сумел осмыслить сей странный хаос — наслаждение, боль, отрешённость…

Когда сознание возвратилось, князь Сян Юй обнаружил себя в одиночестве полусвалившимся с отодвинутого к стене клине'. Прекрасная повелительница его грёз исчезла, растаяла, как и положено повелительнице грёзою. Юноша привстал. На столе, в лужице вина лежал, упившись допьяна, мотылёк — тот самый, каких ещё называют посмертниками. И в голове князя назойливо крутилось слово, одно-единственное, последнее, что он расслышал, провалившись в бездонный омут страстей: говорят…

Говорят…

14.6 Варвары захватывают Кирену

Сидя на руках отца, маленький Карнеад наблюдал с крепостной стены за тем, как к городу движется, извиваясь в лощинах, длинная, бесконечно длинная змея. Змея эта была серой, но порой сквозь блеклый цвет мелькали яркие чешуйки, а то и виднелись узоры, блестящие, замысловатые.

Враг подступал к Кирене. Неведомый, могущественный враг, всего в несколько дней сокрушивший Египет, державу, столетием прежде отразившую нашествия Пердики, Антигона и Селевка. И вот царство Птолемеев пало, сдавшись на милость захватчиков, которые не остановились и не повернули обратно на север, а продолжили свой путь по морскому берегу, не убоявшись ни смертоносных аспидов, ни огненного дыхания пустыни.

Предупреждённые беглецами о приближении врага, киренцы замкнулись в стенах и закрыли ворота. Александрия пала, но в этом не было ничего удивительного: хоть город, основанный Александром, защищали длинные стены, но было общеизвестно, что в последнее время стены эти порядком обветшали. Птолемеи почти не заботились о защите столицы, полагаясь на могущественный флот да на защиту Дельты[7K18]. Теперь они поплатились за свою беззаботность. Судьба сурова к беспечным.

Иное дело киренцы. Им не приходилось рассчитывать на милость природы, и потому они, несмотря на долгие мирные годы, коими даровала Кирену судьба, всемерно заботились об укреплении города. Городские стены поддерживались в должном состоянии, в арсеналах были припасены метательные механизмы и множество стрел и камней; город имел небольшую, но крепкую наёмную армию и запасы оружия, какими можно было в случае необходимости вооружить всех способных сражаться мужчин. И потому киренцы чувствовали себя довольно спокойно, не