Атланты 1-9 - Дмитрий Владимирович Колосов

ударили парфянские витязи, с головы до ног закованные в блестящий металл. Сидящие в новых, глубоких сёдлах, крепко поставив ноги в стремена, их врагам неизвестные, парфяне длинными пиками, словно котят выбрасывали сирийцев и тарентийцев из седел. Им пришлось повозиться с царской агемой. Парни, способные поднять над головой три таланта, славу уступать не желали. Доспехи их были прочны, мечи закалены. Но и парфяне показали себя в рубке умелыми бойцами. Покуда три тысячи витязей крошили друг друга на крохотном пятачке, в обход их вновь устремились развернувшиеся и перестроившиеся хунны во главе с князем Сюйбу, которых поддерживали десять орд подошедших из резерва жунов.

И тут Антиоху впервые улыбнулась судьба. Очутившись в облаке взбитой конскими копытами пыли, хунны, сами того не ожидая, выскочили на пятерых запоздавших к полю битва элефантов. Началась потеха. Непривычные к страшному виду и запаху гигантских животных степные кони вставали на дыбы, сбрасывая всадников. Орда развалилась надвое, брызнув в разные стороны осколками упавшей с воза ломкой амфоры. Сирийцы возликовали. Стрелки со слонов — четыре на каждого элефанта, — укрываясь за пышными, сплетёнными из жёстких конских волос султанами, что венчали высокие лбы страшилищ, принялись разить смятенных варваров, махуты ударами стрекал гнали свои крепости прямо в гущу врагов. Воспрянула духом и пехота, устремившаяся в брешь, проделанную слонами. Пельтасты, агрианы, а следом бежали яростные в бою гипасписты. Вот он, миг удачи!

Но лишь миг…

Шицзу славились именно тем, что умели обороняться. Даже безо всяких приказов, чётко, сообразно новой угрозе, под гул барабанов и сигналы солнце-чёрных знамён, они развернули строй углом и встретили нападавших губительными залпами из арбалетов. Слоны не устояли. Один пал от шока, получив несколько стрел в голову, три повернули назад, сминая собственных пехотинцев. Лишь один, превозмогая боль, достиг вражьего строя и разметал его, в мгновение ока потоптав десятка с два человек. Но шизцу не дрогнули и перед этой неведомой напастью. Покуда одни разили громадную цель из дахуанов, другие пустили в ход алебарды. Удачный удар подрезал слону поджилки на задней ноге. Слон устало опустился на зад и в мгновение ока был истерзан множеством ударов и стрел.

На этом атаке правого фланга был положен конец. Опомнившиеся от неожиданности хунны в очередной раз повернули коней и теперь вовсю гнали недругов, истребляя их стрелами и ударами искривлённых мечей. Парфяне, после упорного боя всё же смяли и без того порядком потрёпанную царскую агему. Растеряв многих товарищей, соматофилаки теперь пятились, но спиною не обращаясь, — пятнали истоптанное поле могучими телами.

Но ещё не всё было потеряно — колесницы летели, не сбавляя прыти, фаланга мерно шагала вперёд, с левого крыла повёл свой корпус Филипп, идиоты-галаты, вообразив, что битва выиграна и их оставляют без добычи, вприпрыжку бежали вслед за всадниками — в бою неумелые, но в порыве своём страшные. Не всё было потеряно. Всё же греков было двести полков — и едва ли с десяток из них полегли на поле брани. Всё же варвары уступали числом и потому подались назад, ближе к холмам, освобождая победителям поле.

Солнце уже было в зените, пот лился ручьями по разгорячённым тяжёлой ходьбой лицам, заливая режущей желчью глаза, противно хлюпал под доспехами. Ещё одно усилие!

Удар колесниц предвещал быть страшным. Если бы они успели ударить… Тяжёлые короткие стрелы пронизали коней шампурами, увенчанные косами и серпами остовы летели через головы бьющихся в агонии скакунов, швыряя через себя и подминая, дробя плоть и кости оглушительно кричащих людей. Били убийственно, не даруя даже ничтожной надежды на ничтожный успех. Били даже тех, кто пытался повернуть, не щадя, не жалея, не размышляя. Били, сокрушая вдребезги серпы и косы — оружие, перед которым трепетали отважнейшие из отважных, но оказавшееся ничтожным пред остроклювым дождём. Девять из десяти колесниц поверглись наземь, прочие повернули обратно. Эти прочие, страшась гибели как спереди, так и сзади, дружно погнали беснующиеся четвёрки вправо, где виднелся узкий прогал между сближавшимися шеренгами армий.

Меж тем фаланга шагала на редкость слаженно, перегибаясь мелкими волнами, не ломавшими общего строя. Сам Александр похвалил бы подобное наступление! Шли без прикрытия: всяких там критян, агрианов, кардахов, мисян оставили по флангам, ибо в случае прямого боя у тех не было шанса разбежаться в крылья фаланги — настолько велика она была. С презрительным ликованием взирали на терявшуюся впереди цепочку вражеских воинов: в центре пехоту, по крыльям — всадников. Привлекал внимание лишь один отряд — агема конников в красных плащах, возглавляемая гигантом на чёрном коне. И сам гигант был чёрен, словно пробудившаяся ночь, выделяясь — не пугая. Врагов было слишком мало, чтоб проиграть. И когда полетели стрелы, воины даже не сбавили шаг: просто передние чуть присели, а сариссофоры второго и третьего рядов воздели щиты, защищая весь строй. И никто не обратил внимания на валявшиеся на пути обрубки дерева, подёрнутые дымкой.

Ужас пришёл, когда вдруг эти обрубки начали грохотать под ногами, разбрасывая воинов тугими ударами и взмётывая клубы вонючего дыма. А следом на смешавшуюся фалангу обрушились камни из небольших, поставленных прямо во вражеском строе орудий, и тучи стрел, бивших вразнобой: одни по прямой, другие навесом — по задним рядам.

Смятение было полным. Ошеломлённые стратеги тщетно пытались восстановить порядок. Бросая копья и щиты, воины обращались в стадо, нещадно избиваемое стрелами. Это длилось недолго — сколько отнимут три залпа из арбалетов, но оказалось достаточно. Пороховые мины посеяли панику, стрелы разбили строй, перемешав все эти семьдесят девять тысяч прекрасно выученных воинов, ибо от мин и от стрел пала едва ли тысяча. И неважно, что врагов было много меньше, ибо разрушенная фаланга неспособна сражаться. Этого не знал ещё никто, разве что догадывались римляне. Это выявил один единственный миг — несколько оглушительных взрывов, погубивших едва ли с десяток воинов, и тучи стрел, разметавшие расстроенную фалангу.

Филипп со своего левого фланга видел все это. Он вёл двадцать агем и гиппархий, половину своих. Против стояли жидкие полки варваров, — уступавшие числом многократно. Но, приметив колебание фаланги, Филипп, не задумываясь, повёл коня прочь с поля битвы. Он знал, что дрогнувшая фаланга не удержит строй, а значит, даже его победа на левом крыле, ничего не решит. Поэтому во что бы то ни стало нужно было спасти от гибели цвет македонской и пеонийской аристократии, что он привёл с собой. Они уже ничего не могли решить в этой битве, — Филипп нутром чувствовал это, — но должны были сыграть немалую роль в сражениях грядущих, ибо македонянин