Кровь Десяти - Рия Райд

Питер уже жалел, что не выпил отраву Нозерфилда. Следующее голосовое было от Ванессы.

«Пит, привет! Что случилось? – испуганно тараторила она. – Слушай, мне только что звонила Рахиль, злая, как дьявол. Она спрашивала, связывался ли ты со мной за последние сутки. Но ты не связывался, и я не понимаю, что мне отвечать, потому что не знаю, что бы ты хотел, чтобы я сказала – что связывался или что не связывался. Я так испугалась, что сказала, что не знаю, на что Рахиль ответила, что я дура, что ей «все ясно» и сбросила, но я так и не поняла, что ей ясно… Что связывался или что не связывался?»

Питеру захотелось прострелить собственные мозги. Он беспомощно запрокинул голову и прикрыл глаза.

– «В общем, будет лучше, если ты сам перезвонишь ей и…»

Он вздохнул, оборвал запись сообщения и тут же пожалел, что переключил на следующее.

«Слушай, раз такое дело, – не сдавалась Ванесса. – Просто хочу, чтобы ты знал, что я звоню, потому что волнуюсь. Правда, Пит! Честно поэтому, а не потому, что хотела попросить тебя занять пару сотен кредитов. Это вообще не имеет к моей просьбе никакого отношения. Кстати, ты ведь одолжишь их, правда?»

Питер тут же перенаправил Ванессе сразу пять сотен, с условием, что она избавит его от своих голосовых пыток минимум на неделю, и велел системе очистить почту. Он не был уверен, что все тридцать четыре оставшихся сообщения также от его сестер, но точно не желал это проверять.

– Парализующая забота, – заключил голос за спиной. Питер обернулся.

Корнелия стояла у входа в его покои, и в первый момент это казалось ему таким странным и неестественным, что ему захотелось протереть глаза. Он ведь сам настоял на том, чтобы после кровавого маскарада Вениамина она отправилась с ним, и тем не менее, заметив ее, на несколько секунд замер без слов. Он почему-то только сейчас осознал, что Корнелия Нозерфилд в Лиотской резиденции. Она у него дома. На пороге его покоев. Ждет, когда он соизволит ей ответить, и все это происходит на самом деле.

Андрей и Мария настаивали на том, чтобы Корнелия вернулась с ними на Кальсион. Там было безопасно и там ждал ее Лукас, но Питер точно знал, что за этим последует. Андрей незамедлительно потребует объяснений, устроив ей допрос, вероятно, в компании всего их малого совета: Нейка Брея, Карла Багговут и всех Хейзеров, – а Мария наверняка снова залезет ей в голову, и тогда им станет известно все – о письмах, об угрозах Корнелии, о том, что она и он сам скрывали все это время. В первый момент Питер почти обрадовался такому исходу. Было бы огромным облегчением, если бы тайны, отягощающие его последнюю неделю, наконец вскрылись – ему бы не пришлось больше врать, любые подозрения и вопросы к нему отпали, угрозы и новые атаки перестали быть его проблемой и стали проблемой Конгресса, а невидимая стена недосказанности и напряжения, что выросла между ним и Андреем, устранилась сама собой. Но если бы он позволил этому случиться – удар бы неминуемо пал на Корнелию, а этого он, по необъяснимым для себя же причинам, допустить не мог.

Он не был уверен, что все допросы ограничатся даже их малым кругом, не знал, не захочет ли задать ей свои вопросы Поль Лорес и другие судьи, но чего он боялся еще больше – так это ответов на них. Питер был почти уверен, что Корнелия говорит правду, что он может ей верить. Отчаяние, ярость, обреченное, самозабвенное безумие, с которыми она прорывалась к Вениамину, искренне веря, что сможет вспороть ему горло, были настоящими. Нет, такое не сыграть, убеждался Питер. Как не сыграть парализующий страх, оторопь и холодные волны ужаса, которые через Корнелию словно проникали в него самого, когда Вениамин сжигал заживо своих оступившихся союзников.

Вторая причина, по которой он был намерен хранить их секрет до конца, – на приеме Нозерфилда он в полной мере осознал, насколько реальны были угрозы в письмах. Разумеется, он осознавал это и раньше, но теперь, как никогда до этого, понимал панику Корнелии, умоляющей его никому не сообщать о письмах. Он уже подвел ее, когда рассказал о них Диспенсеру, и теперь боялся даже представить, что их ждет, если о них станет известно Андрею, Марии, Лоресу, Конгрессу и остальным.

Другими словами, Питер ненавидел западню, в которую, хотела того или нет, затащила его мисс Нозерфилд, ненавидел разрастающуюся из-за этого пропасть между ним и друзьями, но в то же время, будь у него шанс поступить по-другому, он ничего бы не изменил.

Питер вновь потер полотенцем волосы, стряхивая последние капли. В голове крутилось много острот для достойного ответа, но у него не было ни малейшего желания их озвучивать, как и комментировать свои взаимоотношения с семьей.

Корнелия явно уловила это, потому что, быстро окинув взглядом его покои, поспешно и неожиданно добавила.

– Здесь… очень красиво, – ее голос осел почти до растерянного шепота.

– Спасибо.

Питер не смог сдержать косой усмешки. Красиво? Корнелия не могла не осознавать, что красиво – очень жалкая и скудная характеристика для его дома, где один вестибюль был в полтора раза просторнее и богаче отделан, чем галерея памяти, нескончаемый коридор и зал для приемов в резиденции Нозерфилдов, вместе взятые. Красиво. Вот как она пыталась описать целый этаж с гостевыми комнатами, предусматривающий всевозможные виды увеселений – от карточных игр до тех, о которых не принято было говорить вслух, пару десятков просторных залов с шестиметровыми сводчатыми потолками, резными витражами и балконами-лоджиями, выходящими со всех этажей к искусственному водоему, протекающему прямо внутри резиденции и разделяющему южное и северное крыло. И даже его собственные покои – темные, но не мрачные, с обсидиановыми колоннами, тянущимися до внутренних балконов второго и третьего этажа, объединенных общим холлом; арочными сводами, соединяющими комнаты, и мебелью из черной палисандры, эбенового дерева и кожи. Во всех помещениях преобладали глубокие синие цвета, но сейчас, в сумраке, они казались абсолютно черными.

Другими словами, Питер прекрасно знал, какое впечатление производит на людей его Лиотская резиденция. Еще бы! Когда-то его отец, а потом и он сам вложил в нее бесстыдную даже для Адлербергов кучу денег. Тут все пахло роскошью, заставляя гостей либо восхищаться, либо сгорать от зависти, а