Кровь Десяти - Рия Райд

– Ты напоминал мне о нем каждый раз, – уже не так уверенно отозвалась она. – О том, что я должна тебе, – снова и снова.

– Я каждый раз говорю Хейзеру, что скормлю его любимым червям. А Эндрю, что повешу на него все долги борделей и оставленные в обители Пако. Но Алик, как видишь, гуляет под солнцем, а Эндрю – все еще мой лучший друг. Все это пустой треп, – холодно осек Питер. – Я несу чушь каждый день, потому что без каких-либо действий слова – это всего лишь слова и прекрасный фильтр на людей с единственной функционирующей клеткой мозга, которые не способны отличить одно от другого. Ты всерьез думала, что я буду шантажировать тебя жизнью твоего брата?!

– Это, – казалось, впервые потерялась Корнелия, – это несправедливо…

– Эндрю мастер благозвучных словечек, Корнелия. Хочешь красивых речей – это к нему. Хочешь, чтобы тебя пожалели, – это к Хейзеру и твоему беспомощному братцу. Я – то, что я делаю! Вот, за что меня можно судить. – Питер дотронулся кончиками пальцев синяка под глазом. – Поэтому это – справедливо, – сказал он, вновь пополняя свой бокал. Он вдруг понял, что делает это машинально, не столько от желания напиться, сколько от необходимости занять себя хоть чем-то. – Когда я вломился к тебе той ночью – я вел себя как животное и получил… как животное. Но были и другие вещи – хоть в твоих глазах я и свинья. В отличие от твоего брата, после того, что произошло в Конгрессе, я бы не смог даже притронуться к бутылке. Я бы никогда не позволил тебе спасать себя ценой собственной жизни. Я бы никогда не оставил тебя. Тем не менее я жалею о том, что наговорил о твоем брате, – признал он, – хоть и не настолько, чтобы взять свои слова назад. Мое мнение о нем весьма однозначно.

– Это я тоже уже поняла, – еле слышно ответила Корнелия. На удивление Питер не уловил в ее голосе упрека. Усталость, смирение, жалость – да, но ни тени обиды или же раздражения.

Ее глаза были прикованы к нему. Питер смотрел на нее в ответ – так же прямо и пристально, чувствуя себя одинаково не в силах продолжать негласную полемику и разорвать зрительный контакт.

– И моя сестра тут ни при чем, – глухо добавил он, – Если тебе важно это услышать, ни его, ни тем более тебя я не виню в смерти Кьяры. И никогда не винил. Но я виню твоего брата за то, что утягивает тебя с собой на дно, как и всю твою семью. Ты говоришь мне о родителях и родных, но где твоя семья, Корнелия? Где твоя семья, когда она так нужна?! Почему ты – единственная, черт возьми, дочь и наследница – спасаешь их, а не они тебя?

На ее лбу дважды дернулась вена. Можно было решить, что Корнелия в шаге от того, чтобы заплакать, но, шагнув к ней и оказавшись почти вплотную, Питер понял, что ее глаза совершенно сухие. Зато ее лицо напомнило ему пошедшее трещинами зеркало. Будто его слова ломали ее изнутри.

– Потому что у них не осталось сил себя защищать, Пит, – Корнелия говорила так тихо, что даже с такого расстояния ему приходилось прислушиваться. – И как бы это ни выглядело со стороны, ты не прав насчет Лукаса. Ты не знаешь всего. Он не всегда был таким – он не труслив и слаб, он просто сломлен.

– Как и ты, змейка.

Глаза Корнелии распахнулись шире. Питер сам не верил, что сказал это. Собственный голос казался ему чужим, как и рука, поднятая к ее лицу. Он лишь знал, что хотел дотронуться до нее, и понятия не имел как. Хотя, видят Десять, если он что и знал в этой жизни – то это как касаться женщин, чтобы наверняка доставить им удовольствие. Но сейчас был совсем иной случай.

Его пальцы остановились в дюйме от ее щеки. Он опустил руку и собрался отступить назад, но Корнелия не дала ему это сделать, тут же перехватив его за запястье.

– Если дело не в долге, почему ты помогаешь мне?

Питер замер, медленно подняв взгляд с ее руки на глаза.

– Встречный вопрос змейка, – хрипло отозвался он. – После того как Вениамин подорвал Конгресс и ты вытащила Лукаса на площадь, почему не ушла? Почему не отправилась с ним, когда его забрали вместе с ранеными?

– Жизнь Лукаса была вне опасности.

– Вопрос не в этом, – требовательно перебил Питер. – И ты это знаешь. Почему ты осталась на площади до утра? Всех раненных уже увезли. Площадь была почти пустой, даже операционок не осталось. Но ты была там. Почему?

На лбу Корнелии пролегла складка. Новый, идеально изогнутый разлом в общий паутине трещин ее внутренних барьеров. Они оба знали ответ, но Питер хотел, нет, он нуждался в том, чтобы она произнесла это вслух.

Ее лицо горело, а ладонь была теплой и влажной, чего Питер точно не припоминал ранее. И все же – это все еще она удерживала его, не он ее.

– Я ждала тебя, – призналась Корнелия так тихо, что Питер не был до конца уверен, что ему это не послышалась. – Хотела убедиться, что ты жив. Надеялась, что ты жив.

Последнее она сказала совсем беззвучно, но Питер прочитал это по ее губам за секунду, как они коснулись его губ, – случайно, словно они оба столкнулись на повороте. Он оцепенел, но Корнелия не отстранилась, даже когда он не ответил. Она поцеловала его в сомкнутые губы, еще раз и еще – ее робость переросла в отчаянную настойчивость, руки коснулись груди, скользя по ней вверх-вниз. Опускаясь к ребрам, животу, линии бедер. Ее кожа и дыхание были такими горячими, будто у нее был жар.

– Корнелия, – выдавил Питер сквозь сжатые челюсти.

Она отшатнулась, тяжело дыша и смотря на него с потрясением, обидой и яростью, почти граничащей с отчаянием. Ее щеки горели пунцовыми пятнами, а выгоревшие глаза из-за расширенных в темноте зрачков казались почти черными.

Дерьмо. Чертово дерьмо. В ушах Питера шумела кровь – так, что не слышал даже собственного дыхания. Он пытался вытащить из головы что-то, что должен был сказать ей. Что-то вроде «Ты пьяна, не стоит делать это сейчас» или «Мы уже проходили это» или «Разве не ты обещала убить меня, если посмею прикоснуться к тебе?» – что угодно, что заставило бы ее уйти. Хватит с него этих игр.