Из ада с любовью - Эрих Келлер

пожалел о своем вопросе. Впрочем, мне показалось, что это негодование как раз и свидетельствовало о некоторой правоте моего проницательного друга… Но, тем не менее, мисс О’Нейл привела множество аргументов в пользу того, что ее жених не может быть нацистом, упомянув и битву на Кейбл-стрит, и спасение младенца некоей жирной Бетти, и схватку со взводом фашистов. Она даже показала оставленную вами в подарок книгу хорошо известного нам с сэром Шерлоком русского педагога…

– Вы знакомы… – осторожно начал Тони, но побоялся снова раскашляться.

Доктор кивнул и продолжил рассказ:

– Мисс О’Нейл было нелегко сформулировать, что же конкретно она хочет от мистера Холмса, но в итоге она выдвинула предположение, что вас кто-то подставил, оговорил, а на самом деле вы вовсе не шпион и, выражаясь ее словами, «зазря сидите в тюряге». И что если мой друг это докажет, то вас выпустят из тюрьмы и вы с мисс О’Нейл поженитесь. Мой друг вначале скептически отнесся к ее предложению, однако проходившая мимо мисс Хадсон так удивилась услышанному из-за двери, что не удержалась и ворвалась к нам в гостиную с возгласом: «Тони Аллен – немецкий шпион?!» Как только мой друг услышал ваше имя, он немного удивился совпадению, что случается с ним крайне редко. Я, к сожалению, связан государственной тайной и не имею никакого права разглашать известные мне по долгу службы факты, но сэра Шерлока не связывает ничто, и потому он ответил: «Мистер Аллен произвел на меня благоприятное впечатление. Но хочу сразу сообщить вам, мисс, что ваш жених, по всей видимости, действительно шпион. Во всяком случае, он совсем не тот, за кого себя выдает». О, если бы вы видели ее глаза в эту минуту! Что может быть тяжелее крушения надежд? Но мой друг немедленно продолжил: «Не знаю, смогу ли вас обнадежить, но ваш жених вовсе не немец. Насчет его политических убеждений я ничего не знаю, но он родился и вырос не в Германии, а в России, и это совершенно точно. Потому я рискну предположить, что он не немецкий, а русский шпион, не нацист, а коммунист».

Интересно, кого девушки быстрее забывают? Погибших героев или отъявленных негодяев?

– Сначала мисс О’Нейл обрадовалась известию, но уже через минуту поняла, что в этом случае вам все равно грозит серьезный тюремный срок. Мой друг не знал о смертном приговоре, а я, даже если бы мог, никогда не сказал бы о нем любящей девушке. И мне, и мистеру Холмсу очень хотелось бы ей помочь, ибо уже несколько десятилетий мы вместе с моим другом считаем своим долгом помогать беспомощным и защищать беззащитных. Я даже думаю, что успех моих «Записок» обусловлен именно этим: люди хотят верить в то, что рядом с ними есть кто-то способный бескорыстно бороться со злом и побеждать, как некогда это делали драконоборцы. И хотя ни я, ни мой друг не похожи на эпических героев, но столь высокая миссия делает нашу долгую жизнь осмысленной, небесполезной. И заставляет соответствовать заявленным душевным качествам – если не ошибаюсь, по-русски об этом говорят так: если ты сообщил всем, что являешься груздем, то должен залезть в лукошко. Мой друг, конечно, заметил, что шпионаж в любой стране мира преследуется по закону, и в вашем, Аллен, случае говорить о несправедливости не приходится. Но, тем не менее, он крепко задумался. Я же, зная всю подноготную вашей истории и не исключая собственной невольной вины в вашем провале, принял решение действовать. К сожалению, я ничего не мог пообещать мисс О’Нейл. Мой друг, обратив внимание на недостаточную начитанность вашей подружки, подтолкнул ее к прочтению подаренной вами книги, сказав, что, возможно, прототипом одного из ее героев были вы. Это восхитило мисс О’Нейл чрезвычайно, и она позволила себе выразить восхищение не вполне уместной в устах леди фразой: «Етить меня в задницу через семь гробов поперек дышла с присвистом». И выраженный столь непосредственно детский восторг на несколько минут заставил мисс О’Нейл забыть большое горе, которым для нее стало ваше тюремное заключение. Она уходила от нас, гордо сдерживая слезы, и обеими руками прижимала подаренную вами книгу к груди. Я проводил ее до оставленного внизу моноциклета, и, прощаясь, она сказала мне, что будет ждать вас из тюрьмы «хоть бы и всю жись».

Глава 6

в которой полковник Рейс начинает подозревать неладное, а Тони Аллен по душам беседует с О’Нейлом

Перевод записи допроса был тщательно записан в трех вариантах, сделанных тремя разными переводчиками, – полковник считал, что в данном случае языковые тонкости играют первостепенную роль. Он никогда не думал, что русский язык имеет столько двусмысленных формулировок. Полковник тщательно проанализировал все приведенные Алленом цитаты, но не нашел в них ничего интересного.

Позывной руководителя русской резидентуры не давал почти никакой информации о нем, пьяниц и говорунов в Лондоне было слишком много, чтобы хоть сколько-нибудь сузить круг поисков. По сути, много болтая, Аллен не сказал ничего интересного. Да, он гордился своей страной – как все русские, – и выражал свою гордость с большим удовольствием, но ни разу не снизошел до конкретики, ограничиваясь абстракциями.

Выслушав отчет полковника, директор Бейнс сказал, что игры с Алленом пора заканчивать – МИ5 слишком дорого обходятся его допросы. Шифры сменят, агентов отзовут, а работать на Великобританию Аллен, скорей всего, не станет – так зачем тратить деньги на его содержание в тюрьме? При этом смотрел Бейнс на полковника с презрительной жалостью, или это лишь показалось?

Перед тем как подписать распоряжение о переводе Аллена в Тауэр, полковник решил лично сообщить ему о решении директора Бейнса и о назначенном дне казни – иногда конкретная дата может резко изменить поведение приговоренного. Впрочем, полковник понимал, что его попытки взять над Алленом реванш в самом деле заслуживают лишь презрительной жалости…

***

То ли инъекция, сделанная доктором, имела какие-то лечебные свойства, то ли появившаяся надежда выжить помогла бороться с болезнью, но уже через три дня Тони чувствовал себя значительно лучше: хотя кашель и не давал ему спать по ночам, но не доходил ни до рвоты, ни до удушья. Да, профессор Челленджер не соврал, Тони ощущал иногда боль и тяжесть за грудиной, ломоту в костях – и особенно в ребрах, – но признаки сделанной инъекции скорей радовали его, чем доставляли беспокойство. Он слышал, что инъекция меняет структуру костного мозга, и усмехался про себя: в ребрах мозга нет, а болят они сильней всего.

Его вернули в крыло,