Из ада с любовью - Эрих Келлер

крыла «D». Ходить из крыла в крыло заключенные не имели ни права, ни возможности, но, конечно, за деньги или благодаря связям возможность все же появлялась – в случаях редких, исключительных. Тони не любил посещать душевую, и приглашение туда его насторожило: именно в душевой чаще всего и случались непредвиденные инциденты, которые плохо заканчивались. Однако уголовный, передавший приглашение, был человеком верным, его сотрудничество с администрацией полностью исключалось, потому Тони решил рискнуть.

Там было холодно, тихо и темно. Капала вода, звонко разбиваясь о плитку, ржавую и выщербленную. И Тони хотел вернуться в раздевалку, где, по крайней мере, горел свет, но услышал из темноты знакомый голос:

– Это я, сынок…

Обращение было теплым, а не фамильярным. И, пожалуй, рассказало о целях О’Нейла лучше всех последующих слов.

– Здравствуйте, мистер О’Нейл, – ответил Тони.

– Садись, зря я, что ли, припер из раздевалки скамейку?

Глаза вскоре привыкли к темноте, хотя до скамейки Тони двигался ощупью.

– Я знал, что ты здесь. И за что осужден, – начал О’Нейл, закуривая. – Будешь курить?

– Не, я теперь не курю.

Несмотря на то, что прямого желания курить Тони не испытывал, каждый щелчок спичкой вызывал у него тоску и тягу к папиросам – привычка состояла в зависимости не только телесной, но и психологической. С папиросой легче начать разговор, заполнить паузу, спрятать то, что думаешь и чувствуешь, изобразить равнодушие, презрение, спокойствие, вызов, иронию, дружелюбие.

– Я понял, – кивнул О’Нейл. – Это ты правильно. Мне передали, завтра тебя в Тауэр переводят. Меня скоро отпустят, адвокат говорит, что я уже пересидел свой срок. И если тебе надо что-то передать своим, у меня есть такая возможность.

Тони подумал.

– Нет, мне нечего передать. Все, что мне известно, я давно передал.

– Может, что-нибудь личное?

– Нет. Не надо. Разве что… – Тони поморщился. – Кире… Передайте, что мне… Я дрянь, конечно, не надо было дурить ей голову, но я, честное слово, я любил ее искренне, я ни в чем ее не обманул. Я хочу, чтобы она поскорей меня забыла, но не знаю, как это лучше сделать. Вы ее отец. Пожалуйста, помогите мне – сделайте все так, чтобы ей не было больно, чтобы она не мучилась и не думала хранить мне верность.

О’Нейл вздохнул.

– Поначалу я не хотел, чтоб она с тобой встречалась. Понятно, джентльмен на девчонке из доков не женится. Но я тебя зауважал, когда понял, что ты не из таких. Ну, что попользуют девку и смоются. И что байк ты ей не подарил, а вроде как дал покататься… Я после этого тебя зауважал. Я детей воспитывал не в строгости, а в принципах больше, она бы дорогих подарков от тебя не взяла. И я потом жалел очень, что ты джентльмен и на ней не сможешь жениться, и надеялся в глубине души: а вдруг? Вдруг в самом деле полюбил мою девочку всей душой? Бывает же такое на свете, и неравные браки случаются. У меня, конечно, собственная гордость имеется, и такая партия вроде как меня унижает – болтать бы стали, что по расчету дочу замуж отдаю, а сам коммунист вроде… Но вот честно – нравился ты мне, я б наплевал на свою гордость, лишь бы девочка моя счастливой стала. Теперь что говорить…

– Я не джентльмен вовсе. Мой отец был рабочим, как вы. Он погиб, ему руку станком оторвало. Вы похожи на него очень. А прадеды мои были крепостными, это вроде рабов в Америке.

– Вот как? – О’Нейл искренне удивился, и удивился радостно. – Я иногда думаю: а не сказки ли это – про Советскую Россию? Скажи, там на самом деле так, как в прокламациях написано?

– Мой отец читать не умел, а я математик… И не потому вовсе, что я такой умный или целеустремленный – своим умом и целеустремленностью я только драться научился и воровать. Меня против воли заставили учиться и человеком сделали вроде бы против воли. Но я рад, что стал человеком. А что до правдивости прокламаций… Я ведь умереть готов за то, что там написано. Я не фигурально говорю, не умозрительно. Меня завтра в Тауэр переводят…

О’Нейл тронул Тони за руку.

– Страшно тебе умирать, сынок?

Тони подумалось, что он обманывает О’Нейла, кривит душой, – и даже хотел признаться, что у него есть еще надежда на жизнь, пусть и альтернативную. Но приход О’Нейла могли организовать нарочно, чтобы подслушать их разговор, – в гулкой душевой каждое слово, даже сказанное тихим шепотом, было отчетливо слышно в любом углу.

Мертвяк Кире, наверное, не нужен… Но чем черт не шутит – и в этом случае не нужно решать за нее… Надежда показалась вдруг такой сладкой, что сердце замерло на две долгих секунды и заколотилось потом, как картечница Гатлинга.

– Жить хочется. Никогда не думал, что жить так хорошо. Не надо про это, пожалуйста… Я вам лучше о своей стране расскажу. Не как в прокламациях, а по-честному. Хотите?

– Да.

Нельзя отдаваться надежде – слишком тяжело будет от нее отказаться. Но – легко сказать! Вы, мистер Аллен, легкомысленный оптимист, а они обычно плохо кончают…

Глава 7

в которой Тони Аллен предается мечтам, а полковник Рейс действует

В первую ночь в Тауэре Тони приснилась Кира. До инъекции и рассказа доктора W. он видел ее во сне только однажды – просыпаться после этого сна было мучительно. Впрочем, ему снилось много снов, после которых трудно возвращаться к реальности. Он стал бояться счастливых снов. Иногда Кира являлась ему на грани сна и яви, и он приходил в себя резко, с бьющимся сердцем, и долго потом не мог уснуть, отгородиться, отбросить мысли о ней, причинявшие только боль и ничего кроме боли. Скрипел зубами, морщился, сжимал кулаки… Надежда на жизнь все перевернула: теперь он мечтал о Кире по ночам – он вообще стал слишком много мечтать, особенно засыпая, и, сколько ни убеждал себя в том, что мечтать в его положении просто опасно, так и не находил силы от этого отказаться.

Одиночная камера была довольно просторной, но неуютной. Маленькое окошко в глубокой нише не давало света, но, в отличие от окон Уандсворта, туда можно было заглянуть. Через него не смог бы пролезть и ребенок, и решетку изображал единственный металлический штырь. Меблировка отличалась от камер Уандсворта в основном прочностью: кондовый стол в полтора квадратных фута, массивная табуретка, тяжелая угловая полка и койка, устроенная по принципу