Дубликат - Леонид Жилеев

команде не хватало центральной мужской фигуры. Ты бы говорил с пиратами от имени вожатой — правда, от купания тебя это бы не спасло, но, может, хоть Лену от стресса бы сберёг.

При упоминании о Лене Второй опять улыбается — тепло и виновато одновременно.

— Думаешь, я не вижу, что нравлюсь ей? И она тоже мне очень нравится.

— Ну, смену ты уже профукал, так что можешь расслабиться. Только Лене расстройство.

— Не в том дело. Понимаешь, у меня постоянно такое чувство, что я могу как-то навредить всем вам. Даже, возможно, тебе, хотя ты и крепче остальных, и особенно Лене. Знаешь, там, откуда я приехал…

Ага, из будущего.

— …Можно заказать кольцо из карбида вольфрама с мордорскими письменами. Мордор — это…

— Я знаю, что такое Кольцо всевластия, продолжай.

— Так вот, это кольцо — оно очень твёрдое, им можно резать стекло, но очень хрупкое, и если уронить его на кафель, то оно расколется. Вот и Лена мне кажется такой же — твёрдой и хрупкой сразу. И я боюсь с ней сближаться, чтобы случайно не разрушить. Неловким словом или действием.

Помню я рекламу этих колец, как же.

— А тебе не приходило в голову, что только ты и сможешь уберечь Лену от такого разрушения?

Заносим столик в пятый домик, благодарим хозяев и разбегаемся — каждый к себе.

Я всё-таки решил оставить инструкции для самого себя — вдруг пригодятся. Подхожу к спортзалу: дверь не заперта, и в тренерскую дверь приоткрыта — как интересно. Нет, не интересно: на моей кровати лежит Ульяна и пытается читать всё ту же книгу, а ещё пара похожих изданий лежат в раскрытом виде у неё на коленях, и Ульяна, периодически откладывая в сторону «Горизонтальный транспорт…», что-то ищет в них, сосредоточенно морща лоб и шевеля губами.

— Ты решила заняться самообразованием?

— Я почитаю у тебя, хорошо? А то дома Алиса мрачная какая-то и бренчит на гитаре — разбираться мешает.

Ну читай, всё равно пока спать не планирую. Кстати, о гитаре: надо бы мою завтра Мику вернуть. Что ещё? Арбалеты разобрать — они у меня в кладовой лежат, и надо что-то решить с выключателем. Верну завтра выключатель бабуле перед отъездом, а пока достаю с шифоньера брезентовую сумку, достаю прибор, распечатываю батарейку и пробую её на язык. Больно! Откручиваю четыре винтика и вставляю батарейку в отсек — вот теперь хоть на завтра, но я могу что-то противопоставить. Убираю прибор обратно, достаю из стола пачку бумаги — я долго, все циклы, искал писчую бумагу, а всего-то, оказывается, и нужно было, что открыть рот и попросить у вожатой.

Наступило лето в лагере «Совёнок»,

На крыльцо цветы сирень роняет.

На подушке пачка писем ждёт Семёна,

Может, он их даже прочитает.

«Привет, физрук. Сразу хочу тебе сказать, что ты здесь не просто так, а с глубоким смыслом. Дело в том, что ты — это я, только завтрашний. Или, может, я — это ты, только вчерашний. Я, по независящим от меня обстоятельствам, оставляю тебе очень мало: пару снов, свисток и монетку на одном шнурке, несколько рисунков и никаких воспоминаний, поэтому постарайся не растерять то, что имеешь…»

Начинаю писать с трудом, но постепенно расписываюсь, перестаю спотыкаться, перестаю стесняться правок: если строчка не нравится, то вычёркиваю её и ниже пишу следующую; часто лист просто летит в корзину и начинается заново. Прерывает меня хлопок от упавшей на пол книги, поднимаю глаза: Рыжик уснула. Да и мне, наверное, пора. Собираю исписанные листы в стопку и прячу их в стол. На чистом листе пишу записку для Ульяны: «Ушёл прогуляться перед сном», выключаю свет и ухожу, оставив дверь в тренерскую приоткрытой и включив дежурное освещение в спортзале.

Обхожу своё хозяйство: волейбол — мячик забыли, нужно будет прихватить его на обратном пути; бадминтон — и как две недели назад, в свете ртутных ламп взлетает воланчик, только сегодня играют двое. Смотрю на них, не выходя из тени, и поворачиваю на футбольное поле. Сетка с ворот уже снята — Ульяна зря времени не теряла. А я опять вспоминаю сегодняшнюю игру: Гришку, протыкающего защиту «серебряных», пас его Серёге, удар Зайца по воротам и Артёма, который с воздушной лёгкостью просто берёт из воздуха не берущийся мяч. Было бы им лет по двадцать пять и были бы они в две тысячи шестом году на чемпионате… Выхожу на главную аллею и неспешно шагаю к площади, там сворачиваю направо и, оказавшись напротив Генды, слышу музыку со стороны сцены.

На концертной площадке пустота: ряды скамеек, сцена, освещённая только полной луной, магнитофон и Сашка, танцующая под незнакомую мне музыку.

А руки, как травы, тянутся к свету, тянутся к свету…

Проходными дворами за тополями прячется лето.

Мне очень хочется запомнить её такой — ослепительным язычком белого пламени, мечущимся от одного края сцены к другому. Вот она вся, настоящая, а не прячущая саму себя в придуманные самой же рамки, — маленький язычок белого пламени: его так легко задуть, но он может согреть или осветить путь, а ещё и обжечь, и прожечь насквозь.

Но постоянная боль в области сердца мешает мне думать.

Лучшее средство — лекарство от сердца — уровень шума…

Я не умею, но мысленно я сейчас на несколько секунд оказываюсь там, рядом с ней на сцене, подхватывая Сашку после пробежки и подкидывая её прямо к Луне. Сашка замечает меня, но не останавливается, только бросает сердитый взгляд.

Или спеть тебе песню о том, как Джульетта влюбилась в Ромео,

Чтобы ты танцевала танец с волками под музыку неба?

В другой жизни и другой я был бы сейчас счастлив, а так — где-то мы проскочили развилку в наших отношениях, даже не заметив, что это была развилка; проскочили каждый поодиночке, даже не встретив на этой развилке друг друга.

— Тебе хоть понравилось?

— А ты не заметила? Конечно, понравилось.

Неловкая пауза: мы просто стоим и смотрим друг другу в глаза, долго стоим, несколько минут. Сашка постепенно остывает после танца и начинает мёрзнуть в своём белом гимнастическом купальнике.

— Я сейчас переоденусь. Проводишь меня до домика?

Конечно, провожу — что за дурацкий вопрос. Идём мимо библиотеки, мимо домика Жени, мимо домика погорельцев. Тут идти-то.

На крыльце своего домика Саша забирает