Дубликат - Леонид Жилеев

кладовую спорткомплекса («Да забирайте их, только отстаньте, наконец!»). Где-то там же в кладовой я оставил и своё смущение, и опять мне с Ульяной легко и свободно, и опять я то покрикиваю на неё, то подтруниваю над ней, а то называю Рыжиком. А когда всё уже учтено и записано, мне оказывают доверие и просят помочь со сборами чемодана, и я четыре раза перекладываю и переукладываю трусы, гольфы, футболки, юбки и шорты так, чтобы этот чемодан наконец закрылся. И мы идём уже на обед и там встречаемся с совершенно замотанными Алисой и Ольгой.

— Семён, где отчёт?

Угу, понятно: спокойной смерти мне не ждать.

— Ольга, до отъезда ещё четыре часа — уж как-нибудь напишу.

— Напиши, сделай милость. И заявку не забудь.

Вот сейчас молочный суп доем и напишу. Кстати, могли бы и покалорийнее чего предложить, а то поедем позже обычного, ехать непонятно сколько. Вернуть консервы в рюкзак? Ладно, пойду отчёт писать, и заявку, кстати. О! Двенадцать комплектов футбольной формы для детей семи-десяти лет — слабо? Два комплекта велоэкипировки — слабо? Байдарка «Салют», две штуки — слабо? Швертбот «Кадет», две штуки — слабо? Не будите во мне зверя, а то будет вам заявка от меня напоследок. В таком ехидном настроении и выхожу на свежий воздух.

— Сём, ты куда сейчас? — Ульянка.

— К себе, отчёт писать.

— Я с тобой. Хочу в заявку написать кое-что.

В лагере пусто: пионеры, сидя по домикам, укладывают чемоданы, обмениваются адресами, обещают писать друг другу или даже приехать в гости, ага. Доходим, никого не встретив, с Ульяной до спортзала, смотрим на дверь, смотрим через дорогу на безлюдный пляж, смотрим друг на друга, грустно вздыхаем и идём заниматься делами.

В тренерской я сажусь за отчёт, а Ульяна некоторое время грызёт ручку, придумывая заявку, потом говорит, что «пойдёт ещё раз в кладовой посмотрит», и исчезает. А я начинаю сочинять: футбольная команда — раз; волейбольная команда — написал, потом вычеркнул, потом опять написал; секция бега — это я про Сашку с фрейлинами; инвентаризация спортивного инвентаря — четыре (список прилагается). Теперь о потребностях — беру новый лист и пишу сверху: «Заявка».

— Не помешал?

Дождались. Подтягиваю сумку с выключателем к себе и начинаю воевать с застёжкой.

— Извини, я с со своим дурацким ультиматумом заставил тебя вчера понервничать. Это неправильно, наверное, особенно по отношению к тебе. Надо было сразу, а не слушать этих психологов. Ты мужик крепкий — ты бы выдержал. Вот, смотри сам, ….

После «смотри сам» следует ещё какое-то слово, но я его не разбираю. Пионер протягивает мне смартфон, экраном ко мне, я мельком гляжу на него: там мельтешат геометрические фигуры, складывающиеся непонятным мне образом в человеческое лицо, — и я уже не могу отвести глаза или закрыть веки. Во-вторых, парализует мышцы шеи, и я не могу отвернуть голову. Волна паралича прокатывается от глазных яблок вниз по всему организму, и я превращаюсь в статую; мысли тоже становятся вялыми, и нужно делать огромное усилие, чтобы просто осознавать себя. Потом в тренерской начинает звучать незнакомая мелодия, и я понимаю, что вот-вот вспомню что-то важное. Важное и ужасное, после чего я перестану существовать. Потом я начинаю видеть, кроме экрана смартфона и обстановки тренерской, что-то ещё, как будто на стены тренерской проецируют фильм; больше всего это похоже на обстановку в реанимационной палате откуда-то из импортного кино про клинику: сплошные приборы, нержавеющая сталь и стерильность. Я слышу голос: «…, кажется, просыпается», — и какое-то движение вне поля зрения. И опять это слово — то же, что произнёс Пионер. Кажется, это какое-то имя. Моё имя, и мне нужно только вспомнить своё имя — и я проснусь. Но я не хочу, я Семён! Сёмка! Физрук! Царь морской! В панике я пытаюсь отгородиться от необходимости вспомнить мысленно и отшатнуться от адской машинки физически. Видимо, несмотря на паралич, какое-то движение мне всё же удаётся, потому что Пионер сочувственно и успокаивающе говорит:

— Не сопротивляйся, …, будет только хуже, лучше ныряй сразу, как с вышки, и не бойся. Потом, если захочешь, мы ещё выпьем за Персунова. Он ведь был всё же неплохим парнем.

Опять это непонятное слово. «Почему был?» — отстранённо думаю я, всё ещё пытаясь отгородиться от навязываемого мне воспоминания и постепенно сдаваясь, и тут Пионер, совсем как я недавно, скалит зубы, рычит и отрывает смартфон от моего лица, целясь экраном куда-то мне за спину, а меня начинает потихоньку отпускать. Отступает и исчезает неизвестное страшное воспоминание, онемение в мышцах сменяется жжением, поднимающимся в обратном порядке, от пальцев ног к глазным яблокам, и я невыносимо медленно вытягиваю из сумки выключатель. Тут за спиной щёлкает тетива, моя щека чувствует колебание воздуха, а из плеча Пионера, прямо из сустава, вырастает арбалетный болт. И больше ничего некоторое время не происходит, Пионер, всё так же скаля зубы и рыча, целится экраном смартфона мне за спину, только рука его дрожит всё сильнее да вокруг болта на его рубашке медленно расползается красное пятно. Я подтягиваю выключатель к себе, сталкивая пальцем резиновый колпачок с объектива и сдвигая ползунок в положение «Вкл». Тут сзади раздаётся вскрик, и кто-то — хотя почему «кто-то», Ульяна же, больше некому — падает, Пионер роняет смартфон на стол, пытается поднять его раненой правой рукой, бледнеет, чертыхается и тянется к смартфону левой, а я двумя руками наконец-то отрываю выключатель от стола, направляя объектив на Пионера, и, не разбираясь с дисковым номеронабирателем, дважды жму на крайние кнопки. Выключатель вздрагивает, а на меня накатывает настоящая боль.

Оказывается, вот такая принудительная дематериализация — это очень больно: каждая клеточка тела кричит и просит сохранить ей жизнь; боль такая, что она прочищает имеющиеся между нами, двойниками, каналы связи, и я чувствую всё, что чувствует Пионер. Мыслей не улавливаю, но вот чувства и эмоции — этого добра хватает, и доминирует, конечно, боль. Она заполняет всё, весь его организм, и хватает ещё и на меня, и на окружающий мир вокруг: Пионера жжёт изнутри и снаружи, Пионера расплющивает, скручивает и растягивает по всем направлениям одновременно, Пионера бьют током, режут ножом и пилят пилой. И всё же Пионер находит силы, чтобы прошептать мне, прерываясь на хриплые вздохи:

— Идиот. Ты. Даже. Отсрочки. Не получил. Через неделю. Здесь же.

А когда боль становится совсем уж нестерпимой, он неожиданно грустно говорит:

— Ну почему же ты так, друже?

И я впервые вижу глаза Пионера с расширившимися