Дубликат - Леонид Жилеев

Сразу же пищит и собирается убежать Лена, но я успеваю поймать её за руку и развернуть нашу скульптурную композицию так, чтобы оказаться между девочками и Ольгой, а Ольга, на мгновение убрав маску гнева, подходит вплотную и спрашивает одними губами:

— Всё в порядке?

— Теперь уже да. Одну проблему решили.

— Да, — подтверждает Алиса.

И опять Ольга, и снова громко:

— А ну марш отсюда, все трое! И в разные стороны!

Ладно, на волейболе ещё встретимся, а я с бабушкой прощаться иду — завтра-то некогда будет. По дороге ко мне пристраивается Ульяна. И надо бы как-то дать ей понять, что нет у ней вины передо мной, но как? Надо подумать, время до завтра есть.

— Уля, ты во вчерашней книжке точно прочитала, что можно пешком из лагеря в лагерь попасть?

— Да! И я хочу путешествовать! А на лодке я так не выгребу, как ты.

Хорошо, Рыжик, значит, тоже не пропадёт.

— Только знаешь что, Ульяныч: ходи куда хочешь, но обязательно возвращайся. А то вот я уже считаю этот лагерь своим домом, но тот, мой первый, из которого я сбежал… В общем, он висит на моей совести теперь, как брошенный старый пёс.

И опять кольнуло: какая жалость, что я не увижу, как Ульяна уходит пешком в соседний лагерь и как, довольная, возвращается оттуда. Я бы гордился ею, а ещё лучше — составил бы ей компанию.

И вдруг чужое воспоминание — не знаю, чьё: того Семёна, который проник сюда первым; того, до которого пытается достучаться Пионер; того, что зашит в Имитаторе (я ведь и знаю о нём только несколько недель его биографии); чьё-то ещё…

Бабье лето, конец сентября: гнус уже убит ночными заморозками, и по утрам трава седая от инея, а на лужах уже корочка льда, но днём прогревает градусов до двадцати, и если утром влез в куртку и прикрыл причёску кепкой, то часам к десяти утра уже очень хочется раздеться. Общая цветовая гамма: жёлто-серо-зелёная — на уровне земли, жёлто-бурая — выше человеческого роста, и светло-голубое прозрачное небо с лёгкими перистыми облаками — над головой. Вспугнутая из дренажной канавы пара уток уходит вдоль просеки, не поднимаясь выше деревьев. Вокруг осинник с примесью берёзы и подлеском из калины, рябины и кустов акации. По дороге попадаются заболоченные поляны — места бывших деревень и посёлков лесорубов, на которых кое-где ещё видны остатки каких-то сараев, но в большинстве случаев на месте жилищ остались одни ямы. Почему-то в здешней сырой местности брошенные дома умирают именно так — проваливаясь внутрь себя. Это южная окраина самого большого в мире болота, и я иду по насыпи старой железки, которая уже порядком заросла травой, шиповником и дикой смородиной, и приходится смотреть, куда поставить ногу, чтобы не наступить на торчащий остриём вверх ржавый костыль.

Последний житель ушёл отсюда пятнадцать лет назад, потом железнодорожники централизованно вывезли рельсы, потом добытчики металла вывезли всё, что не было вывезено централизованно. Лес вокруг расступается, и я выхожу на очередную поляну: бывшая станция «Медведь» — строго посередине этой бывшей ветки. Надо же, сохранились семафоры. Крыло входного семафора в горизонтальном положении — «Закрыто», а на крыло выходного какой-то неленивый юморист ещё и привязал крест-накрест две палки — «Закрыто навсегда». И полный сюр: в полусотне метров от насыпи вижу посреди пустоши голубое полуяйцо телефонной будки, вполне современного вида, между прочим, и, кажется, с аппаратом внутри, и очень хочется подойти и позвонить куда-нибудь — вдруг он ещё и работает, но для этого надо перебираться через полную воды дренажную канаву, а я уже успел сегодня промочить ноги, и запасных сухих носков у меня нет. И тут на чужую память я плавно накладываю свою личную фантазию: выросшая Ульяна из моего сна обгоняет меня, а я кричу в её спину, обтянутую голубой ветровкой:

— Рыжик, поворот на лагерь скоро — не отрывайся далеко!

— Да помню я, зануда, — и оглянувшаяся Рыжик показывает мне язык.

А я скидываю со спины рюкзак с почтой, снимаю и прячу в рюкзак куртку, снимаю с плеча и убираю в чехол «Смерть председателя». Скоро будет цивилизация, и надо соответствовать, и не надо пугать народ.

— Сём, ты чего?

А мы, оказывается, стоим на крыльце у бабы Глаши, я занёс руку, чтобы постучаться, и замер в таком положении.

— Нет, ничего, задумался просто.

Секунду улыбаемся с Рыжиком друг другу, а потом я спрашиваю:

— Со мной?

— Не, она ругается: сказала, в следующую смену — значит, так и будет. Пока!

И Ульяна убегает, а я наконец-то стучусь в дверь и вхожу.

— Баба Глаша, ты так весь кофе на меня изведёшь.

— А на кого ещё изводить-то? Хочешь, в завещание тебя впишу — по части кофе? Стой, не трогай чашку.

Баба Глаша лезет в тумбочку, достаёт оттуда две микроскопические рюмочки, достаёт химическую склянку коричневого стекла и капает её содержимое в рюмочки…

— А вот это не проси, это Виоле. Завтра не до тебя будет, мне ещё отчёт писать. Так, только кивну на прощание. Ну, удачи тебе. Здесь, конечно, стареют медленнее, но я могу и не дожить.

Так и выпиваем: баба Глаша — за мою удачу, а я — за то, чтобы ещё встретиться.

— Всё хочу спросить: а кому эти отчёты сдались? Что ты, что Ольга, что доктор — всё пишете и пишете. А Ольга ещё и «Планом мероприятий» меня достаёт. Кому это надо вообще?

— Ты кушать хочешь в следующий цикл? Вот я и ввожу информацию в систему: чего и сколько съедено, и количество едоков. У Ольги — своё, у доктора — своё, и ты не отлынивай. Пишешь и сдаёшь Ольге, и свои потребности там указываешь. Ещё вопросы?

Ну как же — главный вопрос, с самого начала меня мучает.

— А кто такой Генда? Просвети напоследок.

Баба Глаша усмехается.

— Да Ленин там должен был стоять, Ленин! Но ты вот СССР почти не помнишь, а там, во-первых, Ленина имел право сыграть не всякий артист и изобразить не всякий художник, а во-вторых, это же такой выгодный заказ от Академии наук, что весь Союз художников перегрызся между собой. Вот они грызутся, а нам бронзовая болванка нужна не меньше двенадцати тонн массой — для создания реперной точки узла. Можно было бы там