Дубликат - Леонид Жилеев

* * *

Футбол. Октябрята мои играли прекрасно, захватило даже меня; да что там меня — даже доктор пришла поболеть. Я бы тоже посидел на трибуне, но приходилось бегать по полю со свистком в зубах, поэтому половины впечатлений я лишился. И всё-таки совершенно другое отношение к игре, когда лично знаешь каждого, отлично знаешь, на что этот «каждый» способен, и как удивляешься, когда этот «каждый» прилично так перепрыгивает свой потолок. «Золотые» во главе с Серёгой проиграли, но я болел не за команды, я тайно болел за двоих: за Гришку, который, кажется, присутствовал во всех местах поля одновременно, как клещ вцепившись в мяч, даром что самый маленький, и за Артёма, ворота которого никто так ни разу и не смог пробить.

На трибунах было отдельное представление: Ульянка, комментирующая матч, пару раз даже на поле выскакивающая с радиомикрофоном; эмоции обеих русалок, болеющих каждая за своих; доктор, персонально болеющая за Гришку; и Алиса — за Гришку же и обоих зайцев. Я же говорю — жаль, что мне было не до того, всё моё внимание было на поле, и если уж мелкие выкладывались по полной, то и мне пришлось так же.

Артём вот ещё меня тронул после матча. Когда я возвращал ему монетку — ту, на шнурке, — он сказал:

— Возьми себе, пожалуйста. На память.

А ведь это явно единственная по-настоящему личная вещь у парня. Не одежда, в которой он приезжает сюда, не пионерская форма, а вот эта двадцатикопеечная монета, которую он таскает на шее на чёрном капроновом шнурке. Что-то с ней связано у Артёма, пусть даже здешний Артём и не помнит ничего. У Алисы — тетрадь с её песнями, из которых она так и не показала мне ни одной, у Ульяны — медведь, у Лены… А мне и подарить в ответ Артёму нечего: телефон давно сгинул; будильник, украденный у вожатой, — это не то, всё не то. «А как вообще вещи становятся личными? Связанными с чем-то или с кем-то?» — подумал я. Подумал и сам себе ответил: «Наверное, так и становятся», — и потащил с шеи свисток. Всё, теперь и свисток перешёл в категорию личных вещей, пусть теперь система ему замену ищет.

— Держи! А это тебе.

* * *

— …Свойственно болеть, стареть и умирать, в том числе и очень… уважаемым, что ли. Что делать, человеческое тело несовершенно, — это Пионер вклинился в мои вспоминашки.

Он ещё здесь — хорошо, то есть, конечно, плохо. Ну так я пока повспоминаю дальше.

* * *

Утро. Утром меня опять разбудила привычная пикировка Сашки и Ульяны. Судя по напору, Сашка явно оправилась от стресса, чем меня очень порадовала.

— Девочки, я вам бесконечно благодарен хотя бы за то, что вы не опускаетесь до уровня трамвайного хамства, — пристыдил.

Пристыдил — замолчали. А потом обе на меня накинулись и чуть не съели. И что никто никому не хамил, и что незачем лезть в чужие дела, и что вообще они вроде как подруги, поэтому и могут себе позволить друг другу сказать резкое слово. Ну да, ну да. Я мудрый, как удав, я не отвечал. А потом девушки обнаружили, что в унисон выступают, и замолчали, чтобы через полминуты рассмеяться тоже вдвоём. А потом я подумал, что неизвестно, удастся ли мне завтра искупаться, и, сделав пару кругов по стадиону, чуть повисел на перекладине и убёг на пляж. И сам убёг, и девиц увёл, благо девушки уже знают, чем всё обычно заканчивается, и купальники надели заранее. Перед душевой вспомнили вчерашний конфуз и засмеялись уже все впятером, а я погрозил пальцем и привычно остался стоять на крыльце.

Линейка. Внешне ничего особенного, правда, в кои-то веки вожатая говорила на линейке коротко и по делу. Или устала за смену? Про меня только и сказала, что в половину одиннадцатого — отчётная игра футбольной секции, и приглашаются болельщики. А ещё это последняя линейка за смену, и завтра отъезд — ну, это все и так знали. Казалось бы, всё, но я, вдруг осознав, что сегодня действительно последняя линейка, почувствовал лагерь — весь, как единое существо. Всех и всё: от Гришки и до Глафиры Денисовны, от малышового отряда и до персонала, от Генды и до лодочной пристани. И у этого существа были кости, были различные органы, были отдельные клетки, и каждая клетка при этом оставалась, несмотря на всю свою искалеченную душу, самостоятельной единицей. Как там Сашка воскликнула: «Я хожу, я дышу, я сплю, я мечтаю. Я думаю и чувствую, наконец!» А где-то за горизонтом имелись и другие такие же существа, и все они были частью здешнего, всё-таки бесконечного мира. Вожатая заканчивала линейку, а я стоял и уже не подглядывал за отдельными томящимися пионерами, как раньше, а видел весь лагерь целиком: я знал, что надо бы подкрасить хозяйственные ворота, знал, что завтрак будет готов через семнадцать минут, знал, что Васька прогулялся молотком себе по пальцу и к вечеру у него начнёт чернеть ноготь, что у Второго против Леночки таки никаких шансов, но уже не в этом цикле. И занозы, как их назвала Лена: у некоторых уже воспалились, у некоторых вот-вот нарыв лопнет, а у большинства сидит маленькая и жить пока не мешает. И что-то ещё, и многое, что сейчас ушло из доступной мне части памяти. И стали вдруг понятны и мои приступы интуиции, и сновидения, и общая память с двойниками: Система приглашает, она готова принять меня в себя и, кстати, отпустить по первому моему желанию; вот только я, наверное, не готов стать частью Системы. Этот приступ всеведения продолжался до конца линейки и закончился с командой вожатой: «Разойтись!» Клетки организма под названием «пионерский лагерь Совёнок», или, иначе, «Узел № 1», побежали в столовую, а я остался стоять, пытаясь если не сохранить в себе, то хотя бы запомнить эти ощущения и полученную информацию, но всё расплывалось и забывалось, как последний просмотренный сон. И прощальным подарком пришло знание, что «Икарус» завтра опоздает на час, а маршрутного ЛиАЗа вообще не будет. Поняла меня, как ни странно, Ольга — или не Ольга? Я совсем запутался: я знаю Ольгу, я знаю Олю — две ипостаси одного и того же всё-таки человека, что бы она о себе ни думала, а тут на меня глазами вожатой смотрел кто-то третий, смотрел сочувственно и