Дубликат - Леонид Жилеев

в лагере два, и Семён-второй с Сашей практически не общается, а вчера весь день был на глазах, остаётся только ваш покорный слуга. А памятуя про откровенность Лены о чувствах Саши к этому Семёну, картина выстраивается совершенно в духе любовного романа. Так как на роль казановы я, по общему мнению женской половины лагеря, не гожусь, то Лена прежде всего решила, что я где-то допустил грубость по отношению к Саше.

— До вечера Саша держалась, значит, а ночью проняло. Лен, в общем-то, это прежде всего Сашкина тайна, ну, раз уж она ко мне тебя отправила…

Ну и посоветоваться мне с кем-то надо. Не с вожатой же.

— …Тебе никогда не хотелось встретиться с собой? То есть со своим двойником из другого лагеря?

— А при чём тут…? Ну ладно, я до сих пор не верю, что лагерей больше одного. То есть тебе я верю, и вас, Семёнов, я вижу, но в голове не укладывается. Наверное, хотелось бы.

— Вот. А я двух своих двойников лично знаю, но с одним, хоть и живём в одном лагере, никак поговорить не получается, а второму, как вижу, так хочется по лицу ударить, а после вчерашнего боюсь, что при встрече лицом не ограничится. Но вот беда: видеть его — каждый цикл вижу, а встретиться не могу.

Рассказываю Лене о встрече Саши с Пионером, о своей вчерашней встрече с Сашей, о том, как Саша плакала без слёз, о её шоке. Лена какое-то время обдумывает мои слова.

— Знаешь, Семён, наверное, это как заноза.

— В смысле?

— Ну вот ты предложил нам две недели назад оставить записку на банке с вареньем. И сказал, что это для тех, кого поселят после нас. А мы приехали, и я эту записку сама же и прочитала. — Лена молчит какое-то время, а потом добавляет: — И посадила занозу куда-то сюда.

И показывает на себя, неопределённо водя рукой где-то между галстуком и босоножками.

— …А потом эта заноза болела, болела, и вот закончилось тем, что я… В общем, закончилось со мной тем, что я изменилась и вот такая стала, как сейчас. И ты, наверное, тоже себе такую занозу когда-то посадил. Ну и ты был готов, и я, получается, была готова, и сил нам хватило, чтобы измениться. А Саша — ещё нет, потому она измениться пока не может, а от этого ей и больно так. И этот твой «двойник» — он ещё и нарочно хотел сделать Саше больнее. Может, он только того и хотел, чтоб ей больнее было. Или хотел, чтобы она исчезла, а ты помешал.

Лена, безусловно, или права, или близко к истине подобралась, но что нам теперь делать?

— Лен, и что нам теперь с Сашей делать?

— Не знаю, мы и так о ней заботимся, вот как сейчас.

— Ага, заботимся, прямо как папа с мамой.

На «папу с мамой» Лена улыбается.

— Скажешь тоже, папа с мамой. Я шестнадцатилетняя пионерка.

Пока так беседовали, естественно, опоздали в столовую. Ну что же, опоздавшему — кости. В данном случае костями считаются: каша гречневая без подливы, хлеб без масла и жидкая фракция от вчерашнего вечернего компота — последнее скорее плюс, не знаю, как для Лены, но для меня-то точно. Садимся за один столик, пока дежурные протирают остальные, и я спрашиваю Лену:

— Как там мой двойник? Книгу-то похвалил вчера?

— Нет, мы сидели и звёзды рассматривали.

Ну, тоже хорошее занятие.

— А сейчас он куда?

— Его вожатая в помощь Алисе отправила.

— Устанет, как будет сахар таскать?

— Какой ещё сахар?

Рассказываю про свои отношения с мешками с сахаром — Лена улыбается.

— Пиво, говоришь, в медпункте, в левом ящике стола? Надо Алисе сказать, а то вдруг пить захочет после костровой площадки.

Смотрю на время: через пятнадцать минут уже тренировка. Быстро доедаю, прощаюсь с Леной и прошу, чтобы она ко мне Сашу отправила. Переживания переживаниями, но завтра отчётная игра у моих мелких, вот и надо же кому-то грамоты надписать, ну а кому надписывать, кроме обладательницы лучшего почерка в лагере?

Выхожу из столовой и быстро-быстро на площадку. Так, вся команда уже здесь, стоят у крыльца, меня дожидаются. Время? Нет, ещё не опоздал, но всё же… неудобно.

— Простите ребятушки, задержался я.

Ребятушки аплодируют моему финишному рывку — лоботрясы, никакого почтения! Так и заявляю им об этом, а Серёга-заяц мне отвечает в том духе, что я сам их так воспитал. И, мол, умных — к умным, а меня — к тебе. Да, на секунду пробивает грусть: этих оболтусов мне тоже будет не хватать.

— Все помнят, что послезавтра отъезд?

Хор:

— Д-а-а-а-а!

— Все догадались, что завтра отчётная игра?

Ну, уже не хор, а так, отдельные голоса.

— Поэтому сегодня после разминки попробуем полчаса поиграть, а потом ошибки разберём. Разбивайтесь на команды, и, Гриш, ты как себя чувствуешь?

Гришка уже и забыл про медпункт, и это радует. Отправляю его провести разминку, а сам присаживаюсь на лавочку рядом с Васей — наконец-то я подгляжу, что он там читает. Вася при моём появлении переворачивает записями вниз какие-то листики, а журнал «Катера и яхты» не спрятать — поразительно знакомый журнал. Настолько знакомый, что знаю я его наизусть. «Катера и яхты», номер двадцать пять за семидесятый год. Статья «Вспомогательные паруса на моторной лодке».

Вот так, ещё кто-то встал на мою скользкую дорожку. Есть, правда, одна проблема: Васе не перетащить в одиночку лодку через заграждение — я вот большенький мальчик, и то чуть не умер прямо там, пока перетаскивал. А ещё я понимаю, что можно было и не убегать. Правда, я тогда много хороших людей не встретил бы, но и те, кого я оставил, — ничуть не хуже, я уверен. Но начни я сейчас об этом говорить, Вася всё равно меня не услышит. И единственное, что я говорю Васе по этому поводу…

— Вась, с инструментом работать умеешь?

— Немножко.

— Вась, я ничего этого не видел, пока ты сам не дозреешь, — киваю на листики. — Но сначала запишись в кружок к кибернетикам. Делают они всякую ерунду, но Электроник тебя научит работать «множко». И освой технику гребли.

А сам беру у Васи карандаш и на обратной стороне его записей схематически рисую мачту с рейковым парусом, потом, подумав, проставляю все размеры. Выражение ошалелых глаз Васьки бесценно! Но я к Васе не за этим, сейчас Сашка придёт — собственно, вон она уже идёт.

— …Сейчас Саша придёт, будет в тренерской грамоты для участников