Дубликат - Леонид Жилеев

Лена: — Шутник. Заставил нас написать записку: «…не просто так» — теперь мучайся с нами.

Алиса: — Семён, а я всё эту стрелу простить себе не могу.

Александра: — Я, конечно, забуду тебя на следующую смену — уже забываю. Но я вспомню, обязательно вспомню.

Ульяна: — Почему ты-настоящий сбежал от нас? Гад ты, Сёмка, гад и зануда. Но ты даже таким болваном, каким собираешься стать, всё равно мне дорог. Я тебя жду!

Катя с Викой: — А по утрам бегать можно будет?

Мику: — Заходи в клуб почаще. Хорошим людям всегда рады, даже если они и не возвращают инструмент. То есть какие же они хорошие, если инструмент не возвращают? Но вот ты гитару не вернул, а ты же хороший. Семён, как так?

Второй: — Значит, говоришь, предъявить обрывок пелёнки со штампом роддома? Сначала ты мне соску-пустышку покажи.

Ольга: — Я ведь не только Ольга Дмитриевна, я ещё и Оля, и да, я цельная, это просто нужно увидеть.

Шурик: — Её действительно Яна зовут, а почему — не спрашивай, это уже слишком личное.

Женя: — Вот тебе жестокие чудеса. Просил — получи.

Сыроежкин: — Есть у меня немного титана — лист и труба, запомни, ещё пригодится.

Баба Глаша: — Я старая бабка, мне уже стесняться-то нечего, а вот всё рассказать тебе я боюсь.

Футболисты: — И на тренировках скучно будет, и сказку ты так и не закончил.

Васька: — А правда, что ты из другого лагеря на лодке приплыл?

Пионер: — Очень больно. Я же хочу тебе помочь! Очень больно.

Славяна: — Не ищи меня. Но если будешь помнить, это будет правильно.

И все они стоят и смотрят на меня, такие, какими я их запомнил, и обращаются ко мне, а я делаю шаг к ним, теряю равновесие и падаю лицом вперёд прямо на робота. Последнее, что я слышу, — это испуганный визг девушки-продавца и топот ботинок охраны, но я уже не здесь.

— Ты хотел со мной познакомиться. Меня Яна зовут.

XIII. Прилив

— …Меня Яна зовут.

Мне нужно время, чтобы прийти в себя, поэтому я лежу с закрытыми глазами и считаю в уме до ста. Странно, но никто не пытается меня спасать, делать искусственное дыхание, бегать вокруг в панике и кричать: «Вызовите скорую!» Вместо этого меня окружает тишина летней ночи: шелест листьев, стрекот кузнечиков, звон комара, пиликанье какой-то ночной птицы. И запахи: пахнет травой, слегка пылью, сиренью и чуть-чуть грибной сыростью, как от близкого леса. Я лежу на животе, лицом в ладонях, что-то нетяжёлое давит мне на спину, и, судя по ощущениям, моя зимняя куртка куда-то исчезла. Я уже всё понимаю, но боюсь, не верю и боюсь. Но счёт до ста завершён, и нужно приоткрыть один глаз.

Осторожно поворачиваю голову влево и открываю, действительно, сперва один глаз, потом второй. Ночь и искусственный свет, много света. Галогенные прожектора отражаются на полированном корпусе кошкоробота Яны.

— Ты хотел со мной познакомиться, меня Яна зовут.

Воистину, только механические по происхождению существа способны столь терпеливо повторять одно и то же.

Я не нахожу ничего умнее, чем сказать:

— Очень приятно, а я Семён.

— Я знаю, — отвечает Яна. — Ты познакомился?

— Ну, э-э-э-э… Да.

Учитывая обстоятельства, это, похоже, единственно возможный ответ.

— До свиданья.

Какой хорошо воспитанный робот.

— Яна, подожди!

Яна замирает в неустойчивой позе, сделав на носках пол-оборота от меня в сторону… бараков? Складов? Непонятно — в общем, какие-то достаточно приземистые и длинные красно-кирпичные строения на границе освещённого пространства. Но равновесие так держать — это дополнительные затраты энергии, поэтому неведома зверушка опять разворачивается ко мне лицом, опускается на всю ступню и терпеливо ждёт, а я за это время успеваю сесть, подтянуть ноги, отряхнуть лицо и грудь от мусора и обнаружить, что я одет всё в ту же пионерскую форму без галстука, только вместо шортов — длинные брюки, как я и ходил половину времени в лагере, как я и сел в автобус. Ещё рюкзак и сумка на плече.

— Где мы?

— В лагере.

Ответ в стиле анекдота, но роботу можно. Этому роботу пока ещё нужны конкретные вопросы, а я пока ещё не готов к ним.

— В нашем лагере?

Хотя откуда в нашем лагере взяться прожекторам на стадионе?

— Нет.

— Ладно, спасибо за ответы. Тебя можно будет потом ещё поспрашивать?

— Да.

И убежала куда-то к… Вспомнил слово: к пакгаузам.

А я наконец-то встаю на ноги и оглядываюсь. То, что я на спортплощадке «Совёнка», я понял уже давно; я достаточно по ней потоптался, чтобы узнать в любом ракурсе и в любое время суток, даже если её изуродуют прожекторными вышками и отгородят от леса с севера тремя пакгаузами, а с востока — трёхэтажным зданием из силикатного кирпича, в котором даже я, никогда не служивший, безошибочно определяю казарму. А вот с посетителями спортплощадки всё гораздо интересней: вся площадь футбольного поля и беговая дорожка вокруг заняты построившимися в прямоугольные формации пионерами. Человеческие прямоугольники: шесть человек по фронту и десять человек в глубину — где-то больше, где-то меньше, чем десять, но в среднем по шестьдесят человек. Собственно, я сам стоял в одной из этих коробочек и выпал со своего места, когда меня разбудила Яна.

Пионеры — спящие стоя пионеры и персонал, построенные по лагерям, ну или по узлам, как хотите. Вспоминаю Олин рассказ про работу здешней системы. Видимо, как раз сейчас и происходит очистка памяти пионеров, а взамен им показывают яркие и красочные сны о том, как им хорошо дома. По рядам периодически проносятся какие-то движения, пионеры начинают что-то бормотать, шевелить глазами — в общем, ведут себя именно как люди, видящие сон. И в этот двенадцатичасовой сон нужно вместить целый год жизни — бедные пионерские мозги. А мне две недели назад в это время показывали кино под вспышки молний — не знаю, может быть, система хотела донести до меня какую-то информацию, а может, я стал случайным зрителем. Не зря же: «Между сменами циклов в узлах остаются только мониторы», — вспоминаю. И вспоминаю ещё одну вещь: марш зомби-Ульянок. Был такой эпизод в моей пионерской биографии, был ещё до пробуждения, но вот запал в память. Не знаю, мой личный это кошмар, к реальности не имеющий отношения, или сбой