Дубликат - Леонид Жилеев

Виола-остающаяся уходит в рубку, а в кокпите появляется Толик. Он не спал несколько ночей: глаза красные и опухшие, под глазами мешки, движения несколько замедленные. Толик встаёт рядом со мной и смотрит на лодки, а там Виолы уже не видно: Виола уже сделала инъекцию себе и компаньону и теперь спит. Солнце и дизельный выхлоп режут глаза, а мы всё пытаемся что-то разглядеть в лодках. Наконец Толик машет мне рукой:

— Руби!

Нагибаюсь над водой и ножом полосую по натянутому буксиру. Какое-то время лодки ещё висят на неперерезанных прядях, потом буксир лопается окончательно, и связка лодок начинает удаляться от нас. Когда связка оказывается напротив оконечности острова Дальний, она начинает мерцать, постепенно становится всё более прозрачной и наконец исчезает. Толик достаёт из кармана чёрного комбинезона секундомер, отсчитывает минуту, кивает головой и уходит назад в рубку.

И я понимаю, что теперь всё. Возвращаемся.

* * *

Так и жил первые дни цикла: ночевал в тренерской на матах — спорткомплекс в здешних палестинах не пользуется популярностью и, наверное, заполняется только между циклами; по вечерам совершал набеги на столовую и питался тем, что было в холодильнике, так и не приучив себя к посещению столовой вместе со всеми; а днём ходил по лагерю, наблюдая за пионерами и обходя окрестности.

* * *

На складской тележке, привязанные, лежат три человека. Я закрепляю верёвку на поручне тележки и, разогнав, отправляю тележку в туман. Тут же присутствуют две Виолы: одна постарше, другая помоложе; одна с синими глазами, другая — с карими.

* * *

Планировка посёлка, в общем-то, повторяет привычный «Совёнок», даже Генда присутствует, но там, где в лагере стоят двухместные домики, здесь поставлено несколько трёхэтажных корпусов. Вот если бы не пакгаузы с железнодорожными путями, если бы не казарма, не трёхэтажный же куб-модуль то ли административного, то ли лабораторного назначения (я не стал сразу разбираться: он был заперт, и окна первого этажа высоко, не допрыгнуть) вместо одноэтажного здания администрации лагеря, не химлаборатория в здании кружков слева и не механические мастерские в здании кружков справа, то я бы решил, что это дом отдыха какого-то богатого предприятия советских времён, куда работники приезжали, заплатив доступную цену, на выходные или на весь отпуск.

* * *

Хозяйственные ворота, у ворот четверо: я, дневальный и ещё один человек. И ещё Виола. Тут же багажником к воротам стоит «Волга» с заведённым мотором. Виола возится со страховочным поясом, пытаясь застегнуть его на себе, но он рассчитан на здоровых мужиков, а с её талии просто сваливается; тогда она бросает пояс на землю, обвязывается вокруг пояса верёвкой и что-то говорит мне, показывая пять пальцев; я киваю, третий человек тоже кивает и достаёт из кармана секундомер. Мы с дневальным приоткрываем створки ворот, и оказывается, что в десяти метрах от забора начинается туман. Виола пожимает плечами и шагает в стену тумана, а я подбираю конец верёвки и начинаю его медленно пропускать через руки, поддерживая в натянутом состоянии. Некоторое время силуэт Виолы ещё виден в тумане, а потом перед нами остаётся только молочная стена с уходящей в неё верёвкой. Минута, две, три… Человек с секундомером отмеряет пять минут, встаёт рядом со мной и подхватывает верёвку — вдвоём мы начинаем её тянуть, медленно и настойчиво, пока на чистом пространстве не показывается Виола. Она отцепляет верёвку, и мы втроём садимся в «Волгу», оставляя дневального закрывать ворота, а сами несёмся к главным воротам. Там тоже туман, только не молочный, а розовый. Виола, оставив нас ждать у машины, подходит к самой границе тумана, потом отступает на четыре шага и чего-то ждёт. В стене тумана намечается выпуклость, постепенно приобретающая контуры человеческой фигуры. Через несколько минут фигура отделяется от тумана и делает неуверенный шаг по направлению к Виоле — теперь с туманной стеной её связывают только два жгута, выходящие откуда-то из лопаток и исчезающие в тумане-родителе. Теперь уже видно, что это девочка лет восьми; тело её полупрозрачно и состоит из того же тумана, а в теле угадываются чуть менее прозрачные внутренние органы. Девочка пытается сделать ещё шаг, но Виола опережает её, подбегает к ней, и они обнимают друг друга. Некоторое время больше ничего не происходит; потом девочка начинает расти и взрослеть: вот ей уже лет двенадцать, пятнадцать, восемнадцать, двадцать пять — черты лица и фигура становятся всё более и более похожими на Виолины. Человек с секундомером не выдерживает, отворачивается и прячется за воротами. Где-то на заднем плане звучит мой собственный голос:

— Роды часто выглядят пугающе.

Я продолжаю смотреть: когда девушка из тумана достигает возраста двадцати семи — тридцати лет, Виола, продолжая обнимать девушку, делает вместе с ней несколько шагов назад; туманные пуповины при этом обрываются, а девушка начинает обретать материальность — она теряет прозрачность, кожа приобретает розоватый оттенок, губы краснеют, волосы темнеют; наконец девушка размыкает объятия, открывает глаза и смотрит в мою сторону карими глазами, в которых отсутствует всякая мысль. Ноги у Виолы подкашиваются, я бросаюсь к ней на помощь, но Виоле удаётся устоять на ногах, она только тяжело опирается о моё плечо. Наконец Виола справляется со слабостью, снимает с себя халат и накидывает его на девушку; от прикосновения Виолы девушка вздрагивает и ещё раз оглядывается, только уже совершенно осмысленно. А Виола берёт девушку за руку и выдыхает мне в ухо:

— В машину!

Я довожу обеих до машины, и «Волга» под управлением человека с секундомером улетает к медпункту, а я остаюсь и смотрю на туман.

— Ну здравствуй, мама!

Но туман не ответит: он вообще не материален в обычном смысле, и разума в нём не больше, чем в кирпиче.

* * *

Детальный осмотр начал с жилых корпусов. Всё пыльно, заброшено и со следами поспешного ухода: несобранные постели в спальнях, брошенные вещи, непомытые чашки на столах. Магнитофон в одной из комнат — серебристая «Вега» — на полу рядом с кроватью, и полочка с кассетами над прикроватной тумбочкой. Сорок кассет, по двадцать в два ряда; точнее, тридцать девять кассет — одной из середины не хватает, из-за этого полочка чем-то напоминает щербатый рот. Долго стоял, решался, потом всё-таки включил магнитофон — что удивительно, работает. Повертел в руках кассеты, несколько даже послушал — коллекция позднесоветского рока: все эти «Круизы»,