Дубликат - Леонид Жилеев

Чёрт, я поддаюсь гневу, но, честное слово, то, что вытворял Палач, — это невинная детская шалость против вот таких издевательств над людьми! Никогда и никому не расскажу, что я сейчас вижу, хотя сам не забуду. Не знаю, насколько это было оправдано, когда всё создавалось, но это зрелище нескольких тысяч отключённых и находящихся под внешним управлением людей отвратительно. И ещё я понимаю тех, кто, увидев вот это, увидел только тела — молодые здоровые тела, приспособленные к пересадке сознания.

Пытаюсь их будить, мечусь от амазонок к Сашке, от Сашки к футболистам, от футболистов к кибернетикам, от кибернетиков ко Второму. Бужу сперва нежно, осторожно и ласково, потом всё жёстче и жёстче. Максимум, что мне удаётся, — это вывести Ульяну из коробочки; она послушно идёт за мной, но, едва я отпускаю её руку, возвращается на своё место. Наконец устаю бегать от пионера к пионеру, иду к трибунам, снимаю рюкзак с плеч и сажусь на скамью, вытянув ноги. Постепенно успокаиваюсь, гнев и паника прячутся назад, туда, где они хранятся на случай необходимости, а я пытаюсь проанализировать увиденное. Ну, правда, только пытаюсь. И единственный вывод, к которому я прихожу, — это то, что до утра больше ничего происходить не будет, а без ответа остаются вопросы: почему я не потерял память и почему я сейчас бегаю как ошпаренный, а не сплю в общем строю как порядочный пионер, ну или как порядочный физрук? Подозрения имеются, а ответа нет.

Кстати, хочется есть, я же ничего не ел с самого обеда, но негоже, правда, бросать своих — вдруг их без меня, скажем, э-э-э, утащат на опыты. Они сами или их образы, хранящиеся в моей памяти, выдернули меня назад из такого же сна — это, кстати, и есть моя гипотеза, — а я за это буду их охранять. Нет, действительно страшно «отойти на минуточку» и вернуться к пустому месту, поэтому стараюсь не обращать внимания на голод — сутки я уж как-нибудь без еды проживу. Поэтому я сижу на трибуне, стараюсь не думать о еде, пялюсь на своих, боясь отвернуться, хотя и понимаю, что здесь нет никого, кроме сомнамбулированных пионеров. Раза два происходят какие-то перемещения: пары одинаковых пионеров из разных лагерей меняются между собой местами, иногда на границе освещённого пространства мелькает алюминиевый панцирь Яны — и всё, больше ничего не происходит, только постепенно начинает сереть небо.

* * *

Главные ворота посёлка, площадка перед воротами, на площадке — пятеро: я, Шурик, Толик, Виола и баба Глаша, которая значительно моложе, чем та, что я знаю. Мы стоим на краю площадки, а по шоссе к нам приближается колонна «Икарусов». Вот подходит первый, останавливается напротив нас и открывает двери. Толик достаёт откуда-то выключатель, направляет на Шурика, потом опускает. Шурик что-то говорит, тогда Толик ещё раз поднимает выключатель, набирает код и стреляет. Шурик вздрагивает, отворачивается от нас и делает шаг к автобусу, потом с трудом поворачивается, с трудом делает прощальный взмах рукой, хочет что-то сказать, но не может, снова отворачивается от нас и садится в «Икарус», двигаясь деревянной, ковыляющей походкой. Баба Глаша терпеливо ждёт, потом садится следом. Автобус рычит, разворачивается на площадке и уезжает, а его место занимает следующий, следующий, следующий… Наконец доходит очередь и до нашего автобуса. Толик вопросительно смотрит на меня, я киваю — тогда он стреляет в меня из выключателя. Последнее, что я успеваю запомнить, — это то, что левый глаз Виолы, оказывается, поменял цвет с карего на синий.

* * *

Воскресенье, узел номер ноль — он же… Чуть не сказал: «пионерлагерь „Совёнок“», но нет — это называется «посёлок Шлюз», или в/ч, номер которой я не стал запоминать; он же, очевидно, мифический райцентр. Пионеры неделю назад уехали по лагерям, а я позорно проспал этот момент и остался здесь.

В прошлое воскресенье, когда проснулся, долго потягивался, долго открывал глаза — я, оказывается, успел завернуться в свою верную портьеру-парус, улечься между скамьями трибун, и мне было тепло и удобно, а проснулся я от голода. И пока выпутывался из портьеры и соображал, что и как, не сразу понял, что пионеры уехали и стадион опустел. Я подскочил, да. Я побежал к воротам, да. Я ещё застал не осевшую пыль, но что толку? Я даже пытался догнать автобусы — бегом, потом трусцой, потом шагом, пока не выдохся. Потом вернулся. Пока возвращался, утешал себя тем, что дождусь следующего цикла. Две недели-то я на консервах, грибах и ягодах проживу. Поэтому сразу от ворот пошёл в столовую, благо где лежат ключи, я знаю, но открывать столовую не пришлось — столовая была открыта и полна пионеров.

Двойники — кажется, что все они со всех лагерей были там. Скажу честно: я испугался. Представьте себе шесть десятков одинаковых людей, которые сидят за столами и механически поглощают обед. Перловку, кажется. Ложки синхронно совершали плавные движения от тарелок к ртам; челюсти равномерно и однообразно и синхронно же двигались; взгляды, направленные прямо вперёд; и ни одного постороннего звука, ни слова, ни вздоха. Я сейчас понимаю, что меня они даже не замечали в этом своём странном трансе, но зайти в столовую я так и не решился. На кухне тоже, кстати, хозяйничали двойники, я и туда попытался сунуться, но, открыв дверь и увидев эту картину, так и остался на улице. Вернее, зашёл, когда обед уже закончился и все мои вторые, третьи, тридцать третьи «я», включая кухонный наряд, разошлись.

* * *

Я на борту катера. Вокруг — крашенное в зелёный и серый цвета железо с острыми краями; где-то под ногами вибрирует дизель, пахнет соляркой, дизельным выхлопом и рекой — гниющими водорослями и рыбой. Из рубки в кокпит выходят две женщины — две Виолы. Одна постарше, лет тридцати пяти, с синими глазами; другая — лет на восемь помладше, с глазами карими. Та, что постарше, — в деловом костюме, с плащом, перекинутым через руку, и с дипломатом в другой руке.

Старшая подходит ко мне, мы обнимаемся, и я замечаю мелькнувшую слезинку. Уходящая Виола что-то говорит, потом подаёт в пришвартованную к корме катера лодку плащ и дипломат, потом я помогаю ей перелезть самой. Принимающий Виолу подмигивает мне и на прощание машет рукой. Я распускаю