Дубликат - Леонид Жилеев

себе тетрадь в линейку, чистую страницу и как я грызу ручку, пытаясь хоть что-то выдавить из себя. И двойка красной пастой как итог моих трудов, и рядом с двойкой: «Тема не раскрыта!» Вот оно мне надо — такое сочинение писать? Радовался бы жизни, впитывал бы эманации приятностей, тем более Персунову этому существовать осталось от силы часов пять, и не надо раскрывать тему, пока ещё есть возможность спустить всё на тормозах. Мне-то всё равно, а вот Рыжик в опасности; тем более девочка и так подарила мне первый в своей жизни поцелуй. Явно же первый — не с Шуриком же ей было целоваться.

— Сём, ты чего молчишь? Ты обиделся? На дурака обиделся?

Вспоминаю вкус этих губ и улыбаюсь.

— Это ты молчишь, а я думаю. О тебе, между прочим.

А вот это был неожиданный ход с моей стороны — Ульяна краснеет и замолкает. Ещё на некоторое время.

— Сём. Я тоже. Думаю.

— Ну, о себе каждый человек постоянно думает. Даже если не осознаёт этого.

— Сём, я не о том. Я о тебе думала. Ты…

Но что именно я — я узнать не успеваю: нас догоняет Алиса.

— Ну что, живые, уезжать не хотите?

Я открываю рот, чтобы поругать Алису за «живых», но она смотрит мне в глаза, улыбается и отрицательно качает головой.

— Проснувшиеся, активированные — какая разница! Я не хочу их, — и кивает в сторону домика Кати и Вики, — обижать. Главное, чтобы меня поняли. И ещё, Семён: ты, конечно, всё это забудешь, если не врёшь. Но мы все тебя любим, а Ульянка — та просто влюблена по уши. Как тебя нет поблизости, так только о тебе и говорит: «Семён то, Семён сё…», забавно слушать.

Ульянка опять краснеет и убегает вперёд. Ну как убегает — чуть ускоряет шаг и разрывает дистанцию, быстрее двигаться мы с ней сейчас не способны. Я только укоризненно смотрю на Алису.

— Зачем ребёнка смущаешь?

— Она сама тебе не скажет, ты, пенёк слепой, не замечаешь, а твоё время почти закончилось, так что приходится мне правду говорить. Кто-то же должен.

Я неожиданно вспоминаю, что в два раза старше Ульяны, и это не изменить. Как и то, что Рыжик навсегда так и останется четырнадцатилетней девочкой.

— Девочки-подростки иногда влюбляются во взрослых мужчин, — многозначительно говорю я.

И, перебивая собирающуюся что-то сказать Алису, продолжаю со вздохом, чтобы уж быть честным до конца:

— …Со взрослыми мужчинами в отношении девочек-подростков тоже бывают такие случаи. Я только надеюсь, что это пройдёт.

— Эх вы, голуби, — Алиса смотрит мне в глаза и сочувственно улыбается. — Разбирайтесь сами, только имей в виду: обидишь Ульянку — голову оторву, и наплевать мне, будешь ты понимать, что творишь, или нет.

Наконец мы доползаем до стоянки, где уже поданы автобусы. Да, два автобуса — почему я раньше не замечал второго? Или потому что всегда прибегал на остановку в последний момент, или вообще не прибегал, отключаясь в лесу, в бомбоубежище, на пристани или в домике? Бело-зелёный ЛАЗ для младших уже подан, туда же нацелились и обе помощницы бабы Глаши; доктор, кажется, едет с нами. Ах да, рейсового же вечером не будет, и все должны уехать сейчас. Опять всплывает в голове обрывок чужого знания: «Между сменами циклов в узлах остаются только мониторы», ну и баба Глаша — но ей закон не писан. Как и в день приезда, октябрята опять обступили вожатую и внимают. Наконец последний инструктаж закончен, и мелочь, толкаясь, лезет в автобус, лезет, но не вся. Мои футболисты подбегают ко мне прощаться — двенадцать футболистов плюс Васька.

— А ты приедешь на следующий год? А то пришлют кого-нибудь другого…

— Надеюсь, что приеду.

Правда, это уже буду не совсем я, а так, обрубок, но, может, этого никто и не заметит. Мальчикам жму руку, девочек — их всего три в команде — обнимаю. Всё, пока! ЛАЗ закрывает двери, сигналит на прощание, разворачивается и уезжает, а на его место подруливает наш «Икарус». Наша очередь.

Подходит Ольга, начинает инструктаж про то, как вести себя в автобусе, потом натыкается на мой ироничный взгляд и замолкает.

— Впрочем, Семён едет с вами, так что, я надеюсь, всё будет нормально. Семён, я рассчитываю на тебя.

А уж как я на себя рассчитываю.

— Доедем, Оль.

И ещё один сюрприз: Ольга обнимается со всеми нами. Что-то изменилось за эту смену в этом мире.

Наконец, последним обнимаюсь с Ольгой — нет, сейчас с Олей, — она мне шепчет на ухо:

— Спасибо за смену. Ещё увидимся.

Я тоже отвечаю ей в том же духе и забираюсь в автобус. Я ещё стою на ступеньках, когда дверь сзади меня закрывается, и «Икарус» начинает разворачиваться. Последнее, что я вижу в водительское стекло, — это баба Глаша, выглядывающая в приоткрытые ворота; машу ей рукой, но не уверен, заметила ли она меня.

Ульяна, вопросительно глядя на меня, держит место. Ну конечно, Уля, а с кем я ещё сяду? Вот с Алисой разве ещё могу — так она тоже рядом, через проход. Оглядываю диспозицию: Лена со Вторым — молчат, Второй всё так же виновато улыбается, Лена в режиме стесняши; Женя о чём-то спорит с Электроником; Шурик развалился один на двух сиденьях; Сашка и Мику — Саша избегает моего взгляда, а Мику, наоборот, расплывается в улыбке.

— Ой, Семён, ты гитару так и не вернул, но это не страшно, всё равно она списана, ты только не забудь про неё в следующую смену.

Пока пробираюсь по проходу к креслу, чуть смущённо переглядываемся с Ульяной и как-то молчаливо договариваемся, что личную тему не обсуждаем.

Ну вот и всё: за окном проплывает ближайшая к воротам опора ЛЭП. Где-то здесь Периметр, где-то здесь проходит граница, до которой пионер может дойти своими ногами. До свидания, «Совёнок».

Сколько уезжал из лагеря, столько раз наблюдал процесс отключения пионеров. Во-первых, после посадки в автобус постепенно теряется интерес к происходящему за окном, потом круг общения сужается до ближайших соседей по автобусу, потом выключаются эмоции и расфокусируется взгляд. Можно что-то спрашивать или шутить, и тебе даже ответят, но ответят как-то отстранённо и безразлично. Пионеры ещё разговаривают между собой, но личности, эмоций в этих разговорах не больше, чем в разговоре двух радиоприёмников. Потом, где-то через пару часов, затихают и разговоры, и пионеры погружаются в сон. Девочки мои какое-то время ещё сопротивляются, но сон оказывается сильнее. Последней засыпает Ульяна, вцепившаяся в мою руку так, что