Для тебя бессмертный - Сим Симович

Зверь завел себе домашнее животное. Привязался. Сделал себя уязвимым.

Чтобы изгнать демона, не нужно бить его мечом. Нужно лишить его причины оставаться в этом мире. Нужно причинить ему такую боль, которую не залечит никакая регенерация. Боль души.

А когда душа сломается, плоть станет просто мясом. Мясом, которое отлично горит.

Епископ взял чистое перо. Макул его в чернильницу. Черная капля набухла на кончике, как яд.

Нужно подготовить почву.

Садовник берет пилу. Ветка слишком толстая для ножниц.

Полог шатра откинулся, впуская внутрь полосу резкого, желтого света и облако пыли. Вместе с ними вошел человек.

Отец Томас.

Полковой капеллан, приписанный к отряду саперов и пехоты, выглядел жалко. Ряса, когда-то черная, выцвела до серо-бурого цвета, покрылась пятнами вина и жира. Лицо красное, одутловатое, с сетью лопнувших сосудов на носу — печать многолетней дружбы с флягой. Руки тряслись мелкой дробью, выдавая похмелье.

Он вошел в стерильную прохладу резиденции Епископа и тут же сжался.

Контраст был убийственным. Грязь против чистоты. Грех против святости. Томас почувствовал себя навозным жуком, заползшим в лилию.

Запах ладана и холода перехватил дыхание. Священник закашлялся, прикрывая рот грязным рукавом, стараясь не шуметь, но в гулкой тишине звук прозвучал как выстрел.

— Проходи, брат Томас.

Голос Епископа донесся из глубины шатра, от стола. Тихий, но властный, он заставил капеллана выпрямиться и спрятать дрожащие руки за спину.

Томас сделал несколько неуверенных шагов по белоснежному ковру, оставляя грязные следы. Заметил их, испугался, попытался стереть подошвой, но только размазал грязь сильнее.

Епископ наблюдал за этим с ледяным спокойствием.

— Оставь. Грязь — это всего лишь земля не на своем месте. Садись.

Стул напротив стола был жестким, деревянным, похожим на скамью подсудимых. Томас сел на самый край.

— Ваше Преосвященство… Я… Я не знал, что понадоблюсь. Я бы привел себя в порядок…

— Душа важнее одежды, Томас. А твоя душа… она тревожна. Я чувствую запах страха. И дешевого кипрского вина.

Томас покраснел еще гуще. Он начал тереть левое запястье — старая привычка, фантомная боль от браслета, которого давно нет.

— Исповедуйся, сын мой. Не мне. Богу. Но я послушаю.

— В чем, Ваше Преосвященство? Я служу мессы… отпеваю павших…

— Мы говорим не о тебе. Мы говорим о том, кто рядом с тобой. О Гиганте.

При упоминании Виктора Томас вздрогнул. Хмель мгновенно выветрился из головы, уступив место липкому ужасу. Он знал, что этот разговор когда-нибудь состоится. Нельзя прятать дракона в мешке вечно.

— Виктор? — голос священника дал петуха. — Он… он хороший солдат. Храбрый. Король его любит.

— Король любит и своих гончих псов, и своих блудниц. Это не делает их праведниками.

Епископ встал. Медленно обошел стол, приблизившись к сидящему. Его тень упала на Томаса, накрыв его с головой.

— Скажи мне, как священник священнику… — Епископ положил руку на плечо Томаса. Пальцы были холодными и твердыми, как кости. — Ты видел его глаза в бою? Ты видел, как затягиваются его раны?

Томас сглотнул ком в горле.

— Видел.

— И что ты думаешь? Это дар Божий? Или проклятие?

— Я… я не знаю. Пути Господни неисповедимы. Может, он… может, он святой? Мученик?

— Святой?

Епископ тихо рассмеялся. Смех был сухим, шелестящим, страшным.

— Святые пахнут миром, Томас. А этот пахнет серой и старой кровью. Я читал отчеты. Он не молится. Он не причащается. Он убивает с наслаждением зверя.

Рука на плече сжалась сильнее.

— Я беспокоюсь о его душе, брат. И о твоей. Если ты покрываешь демона, ты соучастник. Ты понимаешь, что это значит? Костер. Для него. И для тех, кто его кормил.

Томас затрясся. Картина аутодафе встала перед глазами. Огонь. Боль.

— Нет! Он не демон! — выкрикнул он, пытаясь защитить друга, но делая только хуже. — Он просто… он потерянный! В нем есть человеческое! Я видел!

— Человеческое? — Епископ убрал руку, вернулся к столу. Взял перо, покрутил в пальцах. — Докажи. Звери не знают любви. Демоны не знают жалости. Если в нем есть человек, то где он прячется?

Ловушка захлопнулась.

Томас, в своем скудоумии и страхе, увидел соломинку. Если он докажет Епископу, что Виктор способен любить, способен на милосердие, то обвинение в одержимости рассыплется. Ведь демоны не любят, верно?

— Женщина, — выпалил Томас. — У него есть женщина.

Епископ замер. Перо в его руке остановилось.

— Блудница из обоза?

— Нет! Нет, Ваше Преосвященство. Местная. Вдова. Сирийка. Живет на окраине, у старых стен. Елена.

Томас говорил быстро, захлебываясь словами, думая, что спасает друга.

— Он ходит к ней. Не ради похоти… нет. Он носит ей пайки. Он чинил ей крышу! Представьте, этот гигант, убийца — забивает гвозди, чтобы вдове не капало на голову. Он смотрит на нее… как пес. С нежностью. Когда он с ней, глаза у него обычные. Серые. Синий огонь гаснет. Он становится смирным.

Епископ слушал внимательно. Каждое слово падало в его сознание, как монета в копилку.

— Он любит ее? — мягко спросил прелат.

— Любит. Больше жизни. Я видел, как он подарил ей гребень. Тратил последние деньги. Демоны так не делают, правда?

Томас с надеждой посмотрел на Епископа.

Прелат улыбнулся. Улыбка была тонкой, почти доброжелательной.

— Ты прав, брат Томас. Демоны так не делают. Это свойство смертной души —