Для тебя бессмертный - Сим Симович

Епископ сел в кресло.

— Ты успокоил меня. Значит, в нем еще есть искра Божья. И эта искра — в этой женщине.

— Да! Именно так! Елена — его ангел-хранитель.

— Елена… — Епископ смаковал имя, пробуя его на вкус. — Сирийка у старых стен. Хорошо.

Он взял чистый лист пергамента. Обмакнул перо.

— Ты свободен, Томас. Иди с миром. Твоя откровенность… спасла ситуацию.

— Спасибо, Ваше Преосвященство! Спасибо!

Священник вскочил, поклонился, пятясь к выходу. Он чувствовал облегчение. Он защитил Виктора. Он доказал, что тот человек.

Когда полог шатра опустился за спиной капеллана, Епископ перестал улыбаться.

Лицо его снова стало маской.

— Ангел-хранитель, — прошептал он. — У демонов не должно быть ангелов.

Он начал писать. Быстро, четким каллиграфическим почерком.

Это был не приказ о награждении.

Это была схема городских кварталов Акры.

Крестиком он отметил район у северной стены.

Потом нарисовал линию. Путь для волков.

— Если это его сердце, — сказал Епископ пустоте, — мы вырвем его. И посмотрим, останется ли что-то в груди, кроме пустоты.

Садовник нашел корень сорняка.

Осталось только потянуть.

Здесь время умирало, задушенное тяжестью камня. Солнечный свет, звуки города, крики чаек, звон колоколов — все оставалось наверху, за толщей десяти локтей известняка и гранита. Внизу существовал иной мир. Мир, сотканный из мрака, сырости и запаха, который невозможно выветрить или смыть.

Запах мокрой извести, смешанной с застарелой мочой, гнилой соломой и человеческим страхом. Он был густым, почти осязаемым. Липкая, жирная субстанция, оседающая на коже, забивающаяся в ноздри, пропитывающая ткань одежды мгновенно и навсегда. Воздух стоял неподвижно, тяжелый, спертый, бедный кислородом, но богатый миазмами разложения.

Винтовая лестница уходила в чрево крепости узкой спиралью. Ступени, выщербленные веками, покрытые скользким налетом плесени и слизи. Стены, сочащиеся влагой, блестели в неверном свете редких факелов, словно покрытые потом больного гиганта. Каждая капля, срывающаяся со свода, звучала в тишине как удар молота.

Кап.

Кап.

Метроном безумия.

Сверху послышались шаги.

Не шарканье стражи, не звон латных сапог. Мягкий, едва слышный шелест дорогой кожи по камню.

В проеме лестницы появился свет. Не чадящий, рыжий огонь смоляного факела, а чистый, ровный свет масляного фонаря, несомого перед идущим.

Белое пятно начало спуск.

Епископ спускался в ад.

Одежды прелата — безупречно белая сутана, вышитая серебром стола, тяжелый наперсный крест — казались здесь кощунством. Или вызовом. Белизна резала глаз, привыкший к серости и черноте. Ткань, привезенная из далекой Фландрии, стоила больше, чем жизнь любого из обитателей этих казематов.

Рука, унизанная перстнями с рубинами и сапфирами, брезгливо подбирала подол, не давая святому облачению коснуться грязных ступеней. Лицо — застывшая маска отвращения и сосредоточенности. Нос морщился от зловония, но губы были сжаты в твердую линию.

Садовник не должен бояться навоза. Навоз нужен розам. Чтобы получить цвет, нужно замарать руки или хотя бы подошвы.

Внизу, в конце коридора, у тяжелой дубовой двери, окованной ржавым железом, дремал страж.

Грузный детина в кожаном фартуке поверх кольчуги. Тюремщик. Существо, сросшееся с этим подземельем, впитавшее его мрак. Лицо, заросшее грязной бородой, глазки-бусинки, руки мясника.

Услышав шаги, страж вздрогнул. Подскочил, роняя табурет. Ключи на поясе звякнули тревожной дробью.

Увидев гостя, тюремщик побледнел под слоем копоти. Глаза округлились. Визит Епископа в пыточную — событие неслыханное. Обычно сюда спускаются палачи или безмолвные братья, чтобы забрать труп.

— Ваше… Ваше Преосвященство! — голос стража хрипел, сорванный сыростью и пьянством. Коленопреклонение вышло неуклюжим, суетливым. Грязный лоб коснулся пола. — Не ждали… Не прибрано… Смрад…

Взгляд водянистых глаз Епископа скользнул по фигуре тюремщика, как по предмету мебели.

— Встать.

Тихий голос, но в акустике подземелья он прозвучал громче крика. Власть, не требующая повышения тона.

Страж вскочил, вытирая потные ладони о фартук.

— Открой третью камеру. Мамлюк. Разведчик.

— Зверь, Ваше Преосвященство! — затараторил тюремщик, пытаясь выслужиться. — Дикий. Три дня без воды, а все рычит. Кусается. Вчера брату Мартину палец чуть не отхватил, когда тот воду менял. Опасно…

Рука в белом рукаве поднялась, прерывая поток слов.

Жест короткий, рубящий.

— Открой. И уйди.

— Уйти? Но… Охрана… Если он кинется…

Взгляд Епископа стал тяжелым, физически давящим.

— Господь — щит мой. А твое присутствие оскверняет тишину, необходимую для спасения души. Вон. Наверх. И чтобы ни одна живая душа не спускалась, пока я не позову.

Приказ был абсолютным. Спорить с человеком, который говорит голосом Церкви, здесь, в Акре, было равносильно самоубийству.

Тюремщик судорожно закивал. Дрожащими руками выбрал из связки большой, изъеденный ржавчиной ключ.

Лязг металла в замке. Скрежет засова, который не смазывали годами. Тяжелая дверь подалась со стоном петель.

— Оставь открытой.

Страж попятился, кланяясь, и растворился в темноте коридора, топая сапогами по лестнице. Звук шагов затих.

Тишина.

Только капель. И тяжелое, хриплое дыхание из темноты камеры.

Епископ шагнул через порог.

Внутри царил мрак. Единственный источник света — узкая щель под потолком, выходящая в колодец двора, но сейчас там была ночь. Свет фонаря, оставленного Епископом у входа, выхватывал из темноты лишь фрагменты.

Куча гнилой соломы в углу.

Ведро с нечистотами.

Грубый деревянный стол, вросший в земляной пол.

И человек.

Мамлюк не лежал. Сидел,