Атланты 1-9 - Дмитрий Владимирович Колосов

из Фракии, а затем и Македонии. Последняя капитулировала под натиском вторгшихся с севера скифов и савроматов. Теперь галлам Гиптия предстояло сыграть примерно такую же роль — угрожать ударом в спину. Что ни говори — безукоризненный план, что неудивительно, если учесть, что его разработали величайшая интриганка и победоноснейший из полководцев, каких только знала эта планета.

Что ж, Гиптию некого было винить в собственных бедах, в том, что лишился привычной размеренной жизни, столь любой сердцу, и играл теперь жалкую роль подручного женщины, которую всегда недолюбливал, которой всегда опасался, но, признаться, какой всегда восхищал и какую любил! Что делать, сложная цепь отношений нередко замешана на парадоксах — любовь и ненависть, неприязнь и страсть: это нормально! Что делать, он сам позволил втянуть себя в Игру, откликнувшись на приглашение Кеельсее. Надо было тогда затаиться, не вступать в контакт, сделать вид, что тебя больше нет. Нет же, любопытство взяло верх, и он, изо всех сил затыкая уши, всё же расслышал тихий шёпот Кеельсее, извещавшего о начале Игры. Он и тогда мог сделать вид, что ничего не случилось. Он всегда придерживался строгого правила: не принимать помощи от других, чтобы не быть обязанным, и не оказывать, по возможности этой помощи самому, чтоб не иметь тебе обязанных, ибо чувство обязанности нередко гнетёт, побуждая выплатить неоплаченный долг — и не обязательно взаимной услугой, но и самой чёрной неблагодарностью. Всё это он знал. Но отказаться от соблазна вернуться в Игру, ну хотя бы прикоснуться к ней... Промолчать — промолчал, но начал собираться, ощущая, как растёт нетерпение — словно огонёк, раздувающийся в груди и обращающийся в пламень. И спешил к месту, назначенному Кеельсее, так, что пошёл самым опасным путём — через Бастарнские Альпы, где некогда пережил встречу, едва не ставшую роковой.

Нет, конечно же во всём виноват лишь он сам. Страсть игрока неизживаема. Кто хоть раз сыграл в своей жизни в Великую Игру, непременно рано или поздно вернётся к ней. Хоть раз в жизни. И что уж говорить о том, чья жизнь бесконечна, словно полет ищущей цели стрелы.

Конь оступился, невольно отвлекая от раздумий. Нескончаемая колонна переваливала последний, пологий горный склон, готовясь сойти на равнину. Где-то там впереди текла речушка По, медленная, заболоченная, с нездоровой водой. Через неё открывается путь в Италию. Он, Гиптий переправится на другой берег и поведёт своих варваров на Рим. Как некогда Бренн, какого Гиптию приходилось встречать. И вновь настанет горе побеждённым — на сей раз горе великое, неоткупаемое.

Впереди заклубилась пыль — это спешили к основной колонне дозорные. Что-то случилось. Что?

Гиптий привстал в стременах, всматриваясь. Всадников было двое. Они скакали бок о бок, держа между собою какую-то ношу. Когда расстояние сократилось вполовину, можно было понять, что это — животное. Через миг зоркий, словно орёл, Дор коротко бросил:

— Волк.

Волк?

Действительно, всадники бросили прямо к копытам каурого коня Мудреца гигантского матерого волка. Жеребец испуганно отпрянул, норовя встать на дыбы. Гиптий не без труда удержал в повиновении перепуганное животное, нагнулся, всмотрелся. Не оставалось сомнений, что перед ним в точности такая же тварь, какими атаковала несчастное гасдрубалово воинство Леда. В точности… Но что эта тварь делает здесь? Или, может, Леда не избавилась от них, волки разбежались по горам и теперь нападают на путников? Или, может…

— Она убил Ветун! — бросил один из дозорных, тщедушный галл в бахвальски украшенном целым ворохом перьев шлеме.

Гиптий ничего не ответил на это, хотя в глазах воина читался безмолвный вопрос. Он лишь коротко бросил:

— Похороните его.

Но товарищ погибшего явно рассчитывал на некое объяснение.

— Это неправильный волк! Таких не бывает!

Кто бы спорил! Разве встречается в горах или в лесу волки со сросшимися в пару передними клыками?!

— Похороните его! — повторил Гиптий. — И не болтайте о происшедшем. Больше ничего не случится!

О, если бы он был уверен. На всякий случай Мудрец приказал выставить вдоль колонны вооружённых луками всадников, что должны были предупредить внезапное нападение. На ночь вокруг лагеря развели сплошную цепь костров, за которыми, слепо всматриваясь в черноту ночи, расположились с оружием наготове воины.

Сам же Гиптий не спал, размышляя. Волк мог быть случайной тварью, последовавшей за войском после гибели гасдрубалова войска. Но волк мог оказаться разведчиком — вроде того, что тащил на виду кельтского лагеря девочку. Тогда волк становился орудием в Игре. Чьим? Леды? Но какую цель она преследует в этот раз? Погубить его, Гиптия? Это бессмысленно, по двум причинам. Он на её стороне, и честно исполняет своё обещание. К тому же зачем прибегать к подобным сложностям, когда просто можно умертвить неугодного слугу движением пальца или проще — подослав к нему наёмного убийцу иль ядовитую тварь? Бессмысленно! К утру Гиптий укрепился в подобном решении.

К утру всё и началось. Твари всегда приходят ниоткуда. Так случилось и в этот раз. Волки вырвались не из растянувшегося по правую руку леса. Летучие мыши упали не с неба. Твари объявились словно из-под земли. Стаями! Прыгая через затухшие костры, волки с леденящим сердца рыком бросались на сладко спящих людей, вонзая клыки в шею и иные уязвимые места. Сверху, подобно гравитолетам, пикировали летучие мыши, обликом и визгом своим напоминавшие исчадия тьмы. Испуг непробудившихся ещё ото сна людей мгновенно превратился в панику, та обернулась хаосом. Нечего было и думать, чтоб попытаться организовать сопротивление. Следовало подумать разве что о собственном спасении…

К счастью, кони не успели оторваться от привязи и не без труда, но всё же подчинились хозяевам.

— Туда! — закричал Гиптий, по какому-то наитию избирая путь на восток, вдоль долго тянущегося границею с равниной пологого хребта.

Через ошалевшую от ужаса толпу Мудрец и Дор пробились силой, где требовалось, пуская в ход кулаки, а где-то и мечи. Кое-как выбрались, погнали коней прочь. Оглянувшись, Посвящённый увидел, что твари умелым загоном направляют людей на равнину, к виднеющимся вдалеке полям. Потом вдруг воздух разорвал оглушающий гул. Луг, по какому бежали толпы людей, вдруг исчез, обратившись в гигантскую, от края до края неба каверну, наполненную перепаханной землёй и разорванными телами. Гул прокатился округ, обернувшись пронзительным визгом. Когда ж застыла мертвенная тишина, поглотившая топот тысяч ног, вой и шелест, каверна исчезла, покрытая вновь лугом — но уже не первозданным, манящим, притягательным взору, а перепаханным, обезображенном грудами изуродованных тел. И в этот же миг Гиптий ощутил тонкую пульсацию перстня, рассечённого незримой чертой на чёрную и белую половины. Кто-то пытался связаться