Круговорот и тени - Джин Родман Вулф

– Разве сейчас это не столь же верно?

– Когда мы отправились на наш остров…

– Да?

Задумавшись о чём-то помимо страхов, майтера слегка успокоилась.

– Нам долгое, долгое время пришлось плыть по морю. Поначалу я даже не видела острова со своего места в лодке. Однако прежде мы дождались тихой, очень-очень тихой погоды… а сколько же плыли? Забыла.

Сделав паузу, она принялась отыскивать в памяти подробности плавания.

– Пятнадцать. Пятнадцать дней, а было это в разгаре лета. И вот как-то утром на воде появились крохотные, совсем крохотные холмики…

– Да, понимаю.

– Тогда я подобрала подол, заткнула юбки за пояс… сам, думаю, знаешь.

Отпустив планширь, она пощупала новое платье.

– Как же приятно снова надеть облачение! Вадсиг говорит, ты заказал его специально для меня…

– Вот только насчёт размера пришлось голову поломать.

– Чуточку великовато, однако так даже лучше. В крайнем случае, надену под него ещё что-нибудь или сберегу до зимы. Конечно, носить облачение мне теперь не положено, но всё равно приятно.

– На самом деле это не облачение, а просто платье того же покроя, – пояснил я. – Чёрное, с широкими рукавами и так далее.

– Да, верно.

Пальцы майтеры вновь стиснули планширь.

– Может, оставить тебя в покое?

Майтера Мрамор истово замотала головой.

– Шёлк… остаться! – добавил Орев, очевидно, опасаясь, что я могу её не понять.

– Во всяком случае, это не бумазея, патера. Бумазея – так сказать, смесь шерсти с шёлком. Здесь же у нас просто саржа из гребенной шерсти.

– Чего-либо более похожего у них не нашлось.

Её узкая, твёрдая ладонь нащупала мою руку.

– Ты не против?

С виду её руки ничем не отличались от обычных, старушечьих, однако я предостерёг её:

– Только не жми.

– Вот отыщу мужа, точно так же возьму его за руку. И сожму. И, думаю, не отпущу самое меньшее день и ночь. А после мы сделаем дочь настоящей женщиной. Завершённой во всём. И начнём сооружать ещё одну. Как ты думаешь, я вправду туда доберусь? Сумею добраться?

– Нисколько не сомневаюсь.

– Так вот, патера, пока я гребла к острову…

– Да?

– Я ничуть не боялась. Внучка подсказывала, куда править. А когда мы спускали лодку на воду, я даже грести – и то не умела. Сколько она со мной мучилась… сколько терпения проявила…

– Да, – кивнул я, – она на свой лад добра.

– От этого-то… от этого-то мне и плавание далось легко, патера. Я всё твердила себе: за ней присмотр нужен, она ещё совсем дитя…

– Хотя она давно вышла из детского возраста. Да, понимаю.

– Бедная девочка, – пробормотал Орев. – Бедная девочка.

– Потому я жизнью и не дорожила нисколько. И гибели не боялась. Однако теперь у меня есть дочь, и я должна жить. Жить ради неё.

* * *

Странный сон ночью снился. Будто я вновь оказался в той самой камере, в Круговороте Красного Солнца, а на кровати моей сидит тот самый ученик палачей. Поговорили мы с ним о чём-то, а после я поднялся, подошёл к двери, а там, за решёткой крохотного оконца, виднеется спокойное, гладкое море. На зеркальной поверхности морских вод стоит сотня женщин, и все как одна в длинных чёрных одеждах, а мальчишка за спиной говорит: «И Абайя, и все они живут в море»…

Проснувшись не столько испуганным, сколько в недоумении, я поднялся на палубу. Вчерашний ветер, с такой быстротой унёсший нас в такую даль, ослаб едва не до полного штиля. Море сделалось столь же гладким, как в моём сне, только, конечно, без женщин в чёрном. Быть может, эти одинаковые женщины являли собою потомство майтеры, а их одеяния – подобие её чёрного платья? Маловероятно, но лучших догадок в голову не приходит.

Перед тем как вернуться в койку, побеседовал малость с Оревом.

– Птичка – идти. Идти девочка. Сказать: прийти…

И так далее и так далее, всё в том же духе.

Я ответил: пускай, дескать, летит, если хочет, и Орев взмыл в небо.

– Куда это он, патера? – полюбопытствовала майтера Мрамор с той стороны каюты.

Я направился к ней.

– Кажется, ты обещала поспать.

– Я обещала постараться уснуть. А уснуть нам не так-то легко, – пояснила она, не дождавшись ответа. – Порой на это уходит не один день.

– До сих пор страшно?

– Уже не очень. Патера…

– Да? В чём дело?

– Как по-твоему, могла бы я, уснув, а после проснувшись, снова стать прислугой при сибиллах? Там, на Солнечной?

Я отрицательно покачал головой.

– Вот и мне так же думается. Однако я всё стараюсь вспомнить последний раз… когда в последний раз засыпала? Известно ли тебе, что мы, уснув, не просыпаемся, пока нас что-либо не разбудит? Посему я спала, пока майтера Початок не заглянула ко мне. Вскочила я, принялась завтрак готовить, глядь – а время-то уже к полудню… С тех самых пор я больше и не засыпала.

* * *

Дома! Наконец-то дома! Копыто едва не раздавил мне руку, а по спине хлопнул так, словно мы вовсе не встречались с ним в Дорпе. Крапива расцеловала Вадсиг, отчего моё сердце затрепетало, исполнившись радости, а после с поцелуями обняла меня, и это, конечно же, порадовало меня сильней всего прочего. Наш домик за время моей отлучки нисколько не изменился, и мельница снова на ходу: с выделкой бумаги Копыто справляется превосходно.

Орев парит над морем с криками «Шёлк тут! Шёлк тут!», словно извещая об этом небесных собратьев, хотя все они – белые морские птицы Синего, зубастые, с вильчатыми перьями, о четырёх крыльях и о двух парах лап. Если уж начистоту, по-моему, мы не испытывали бы большей радости, даже если бы здесь, с нами, действительно оказался сам Шёлк.

А вот и ты, дорогая моя Крапива, вышла из дому, посидеть со мной. Правду сказать, я с самого начала писал эту повесть для тебя, и потому должен описать сей факт наряду с остальными, включая всё, что запомнил из нашего разговора. Короткое Солнце клонилось к закату, окрашивая небосвод всеми оттенками алого с золотом, а ты вынесла из дому два одеяла. Одно мы расстелили на песке, хотя там, где я устроился писать, было довольно сухо, ты села рядом, а вторым одеялом мы укутали плечи. Ты спросила, счастлив ли я.

– Совершенно, – подтвердил я. – В странствиях – даже на Западном полюсе, со Свином – думал, что, вернувшись домой без Шёлка, места от горя себе не найду… Как же я ошибался!

Тут я подумал, что сейчас ты