Вектор силы - Энтони Гард

в грязных комбинезонах грузили на платформы куски разбитого мрамора — остатки взорванной при штурме балюстрады. Внутри самого дворца стоял стойкий, едкий запах свежего лака и сосновой стружки. Каждые сто метров им попадались пустые ниши из-под старинных холстов: пули штурмовиков «Прометея» безжалостно искромсали старые шедверы, и теперь стены зияли квадратными бледными пятнами.

Тимур полулежал в кресле, повернув голову к окну. Кислородный баллон, закреплённый за спинкой коляски, тихо, размеренно шипел, подавая газ через тонкие пластиковые трубки. Княжич выглядел умиротворённым.

— Знаете, Маргарита Николаевна, — тихо, со своей привычной интеллигентной мягкостью заговорил он, когда они миновали служебный пост гвардейцев. — Мой прадед собирал эти полотна по всей Европе. Матушка рыдает над каждым утраченным мазком. А я смотрю на эти пустые стены и думаю… какая же это красивая метафора. Старый мир осыпается крошевом, освобождая место для чего-то принципиально нового. Возможно, более жестокого, но настоящего. Ведь так и было в истории развития человечества. Не разрушив старое, не построишь новое.

— Вы слишком много думаете о разрушении, Тимур Найманович, — мягко укорила его сиделка, поправляя на его плечах шерстяной плед. — Вам бы о здоровье заботиться. Врачи говорят, лихорадка начнёт спадать, как только стабилизируется климат.

— Доктора — прекрасные, вышколенные лжецы, — юноша сипло, беззлобно рассмеялся, но кашель тут же перехватил дыхание. Он прижал ладонь к груди, пережидая спазм, и виновато улыбнулся: — Простите. Я утомляю вас своей философией. Вы так добры ко мне, а я лишь обременяю вас в эти мрачные дни.

Коляска мягко шуршала шинами по зеркальному паркету. Они свернули в технический коридор, ведущий к грузовому лифту, — Тимур попросил отвезти его в подземный ярус, где располагался уцелевший зимний сад.

У двери серверного узла, на стыке новых стен и обгоревшего бетона, двое молодых парней из ремонтной бригады пытались демонтировать помятый распределительный щит системы «Периметр». Один из рабочих, уставший и раздражённый, с силой рубанул зубилом по заклинившему болту. Металл оглушительно звякнул. Второй рабочий, сплюнув на пол, громко, в полный голос грязно выругался.

Обычное дело для стройки. Маргарита Николаевна даже не повернула головы, продолжая толкать коляску вперёд.

Но колеса кресла вдруг замерли. Тимур сам нажал на рычаг тормоза.

Он больше не полулежал. Спина юноши выпрямилась с такой жёсткостью, словно его позвоночник перестал быть больным. Тонкие пальцы, минуту назад слабо лежавшие на пледе, теперь впились в кожаные подлокотники. Голос остался тем же — негромким, с легкой сипотой. Но слова из уст Тимура теперь падали, словно удары плети.

— Животное, — с омерзением процедил Тимур. — На колени!

Маргарита Николаевна почувствовала, как по ее затылку побежали мурашки. Губы Тимура вытянулись в едва заметную, жуткую линию. Он смотрел на парня в комбинезоне как на навозного червя.

Парень с зубилом побледнел. Его челюсть задрожала, а ноги подкосились так неестественно, словно его плечи придавило невидимой чугунной плитой. Инструмент со звоном выпал из его пальцев. Второй рабочий, испуганно втянув голову в плечи поспешно рухнул на колени, припав лбом к полу, не смея поднять глаз.

— Помилуйте! Прошу, умоляю, не губите, ваше сиятельство! — запричитали работяги.

Тимур молчал, и по его взгляду невозможно было понять, что произойдёт в следующую секунду. Рабочие, осознавая полную беспомощность, отчаянно пытались вымолить прощение, будто совершили некий несусветный грех. Тяжёлая аура власти, исходившая от человека в кресле, заставляла истекать потом и трястись каждой прожилкой бренного тела.

Маргарита Николаевна замерла, сжав пальцы до побелевших костяшек. Дыхание перехватило, а в груди отчаянно забилось сердце. Страх сковал горло сухим комом, сжал виски ледяным обручем.

Ещё минуту назад в этом кресле сидел мальчик. Воспитанный, подчеркнуто интеллигентный, образованный юноша с безупречными манерами, который вызывал уважение и симпатию. Но эта мгновенная, почти бесовская вспышка абсолютной агрессии сокрушила привычный образ в дребезги. Перемена была слишком разительной, слишком дикой. Маргарита видела на своем веку немало людей: жёстких начальников, самодуров, тиранов, не терпящих чужого мнения и готовых стереть в порошок любого, кто посягнет на их картину мира. Но здесь вырвалось наружу нечто иное. Из-под глянцевой маски аристократа проглянуло настоящее чудовище — хладнокровное и не знающее жалости.

Инстинкт самосохранения вопил на пределе. Вмешиваться — смерть. Любая попытка подать голос, любое неловкое движение сейчас сработают как детонатор. Маргарита Николаевна со всей жуткой отчетливостью осознала: она балансирует на самом краю пропасти. Ещё один миг, один неверный вдох — и вся эта сжигающая спесь, этот давящий гнет обрушатся уже на её голову. И она окажется на коленях рядом с этими рабочими.

— Вон отсюда, — обронил Тимур, будто отдавал приказ убрать сор. — Увижу снова — прикажу казнить и скормлю свиньям. Убирайтесь.

Рабочие, не помня себя, подхватили сумки и буквально побежали по коридору прочь, спотыкаясь и толкая друг друга.

Секунда. Две.

Тимур громко втянул в себя воздух. Он резко обмяк, превращаясь в бесформенную кучу под пледом, голова бессильно упала набок, а пальцы мелко задрожали, нащупывая кислородную маску. Юноша зашелся в глубоком, изнуряющем кашле, из его глаз брызнули слезы.

Когда приступ утих, он опустил маску и посмотрел на сиделку снизу вверх. Взгляд снова был чистым, испуганным, мягким. На губах играла виноватая улыбка.

— Простите меня, Маргарита Николаевна… — тихо, едва слышно пробормотал он, утирая пот со лба. — Нервы совсем ни к чёрту после этого нападения. Нам… нам стоит продолжить прогулку, верно?

* * *

Ночь превратила усадьбу в монолитный склеп. В южном крыле полностью смолкли строители, и тишина, воцарившаяся в спальне Тимура, казалась практически осязаемой. Маргарита Николаевна устроилась в кресле у самой двери. В комнате горел лишь напольный торшер с тканевым абажуром, отбрасывавший на лепной потолок длинные, ломаные тени. За огромными окнами завывал ветер, швыряя в стёкла пригоршни дождя.

Княжич спал беспокойно. Его худое тело под шёлковым одеялом периодически вздрагивало.

Около двух часов ночи тишину разорвал звук.

Это был короткий, металлический скрежет. Маргарита Николаевна вскинула голову, прислушиваясь. Звук шёл со стороны двери, ведущей в коридор. Старый замок тихо щёлкнул. Затем ещё раз. Язычок механизма медленно, рывками уходил внутрь паза и возвращался обратно, словно кто-то невидимый осторожно нажимал на ручку с той стороны.

Сиделка поднялась с кресла. Поясницу потянула привычная тупая боль. Она сделала шаг к двери, но в этот момент лампа торшера мигнула. Нить накаливания внутри стеклянной колбы вспыхнула неестественным, ядовито-белым светом, затрещала и лопнула. Комнату мгновенно затопила чернильная темнота, разбавляемая лишь бледными сполохами далёких молний за окном.

Маргарита замерла. В ушах возникло давящее, распирающее чувство, какое бывает при стремительном спуске в скоростном лифте. Сердце заколотилось в горле. Каждый вдох давался с