"Фантастика 2026-178". Компиляция. Книги 1-22 - Екатерина Насута

— Так считает мой отец. Он вообще ошибается крайне редко, а в таких значимых вещах — никогда.

Алекс поглядел на море. На самом деле, он просто не хотел, чтобы Варвара видела его лицо, когда он будет просчитывать варианты. Держать так называемый «покер-фейс» у него выходило плоховато.

— Знаешь, Варвара, я никогда не поднимался в воздух, разве что на дирижабле. Но там даже на обзорной галерее не чувствуется полёт. Примерно так же ощущаешь себя на смотровой площадке Эйфелевой башни. Ты ведь наверняка знакома с инструктором, который обучал первую десятку. Мог бы он разок поднять меня в воздух?

Эта просьба Варвару задела. Да и обращаться с просьбами к Андрею было совершенно невозможно, по крайней мере, сейчас. Он до сих пор так и не забыл, не простил ей тех слов. Разумеется, он сделает то, о чём она попросит, но вывернет дело так, будто выполняет приказ высокородной дамы, не имея права отказать. Конечно, на самом деле это так и есть, но как бы ей хотелось вернуть прежние простые и в значительной степени доверительные отношения!

Варя раздраженно повела плечом:

— Я и сама могу это сделать. Первый самолёт мы с господином Веретенниковым спроектировали и построили вдвоём, и я тоже умею им управлять. К сожалению, отец на время запретил мне полёты. Но запрет закончится через неполную неделю, и в тот же день твоя мечта исполнится. В конце концов, я лично могу научить тебя пилотированию.

— Серьёзно?

Алексу стоило усилий взглянуть на девушку с восхищением, а не с недоверием. Женщина, проектирующая самолёты и летающая на них — нонсенс! Гонки — ещё ладно, в конце концов, он выиграл. Но строить самолёты — это даже представить невозможно. Разумеется, говорить всё это вслух молодой человек не стал, а в клоунской манере продекламировал:

— Если ты действительно это сделаешь, я, пожалуй, в тебя влюблюсь.

К его удивлению, Варвара шутку не приняла, даже рассердилась:

— Не говори глупостей. Любовь — не то чувство, которое подвластно рассудку. И она совсем не является необходимым условием для брака и рождения детей, тем более, когда речь идёт о высшем сословии. Все эти слезливые истории хороши лишь для нервических барышень. А в жизни счастливая любовь скорее исключение, чем правило.

Этот патетический монолог Алекса озадачил. На всякий случай он постарался запомнить его максимально подробно, чтобы после обдумать. Вслух же беззаботно заявил, пожимая плечами:

— Не хочешь — не стану влюбляться. Но ты ведь меня научишь?

— Научу, обещаю. И подниму в воздух, и научу летать.

* * *

Герр Винкельхок ждал, когда соберутся вместе все члены его небольшой группы. Крюгер вместе с мрачным уголовным типом ждал сигнала неподалёку от ангара, в котором хранятся чертежи. Шрайбер где-то далеко руководил местными забулдыгами, которые должны поднять шум, стягивая к себе охрану. Сам он сидел в мобиле, арендованном Шрайбером. Чёрную «Эмилию» с погашенными огнями уже с двадцати шагов невозможно было разглядеть. Винкельхоку предстояло в условленное время моргнуть фонариком, обозначая себя и машину. Дирижабль «Люфтганзы» уже стоял наготове на летном поле Симферополя. Оставалось лишь сделать дело, попасть на борт и отправиться домой, за гонораром.

Винкельхок поморщился и потер некстати занывшее ребро. Вот же какая гадость! Один русский сломал ему это ребро двадцать лет назад, и до сих пор оно нет-нет, да напоминает о себе. Казалось бы, всё продумано до мелочей, предусмотрены все варианты развития событий, но Винкельхоку было тревожно. В любой другой стране мира он после такой степени проработки плана спал бы спокойно на правом сиденье. Но в России могла произойти совершенно любая случайность. Тогда, двадцать лет назад, тоже всё было продумано. Но в итоге операция провалена, Иржи Троянович получил пять пуль в грудь и выжил лишь чудом, а кокаинистка и сумасшедшая нимфоманка Линда фон Велсберг угодила на каторгу. Самому Винкельхоку чудом удалось ускользнуть, отделавшись сломанными рёбрами.

Нет, это будет последняя операция. Нервные клетки, как говорят доктора, не восстанавливаются. А ему хочется провести остаток дней провести в собственном доме, наслаждаясь всем, что позволяют заработанные на службе рейха деньги.

Винкельхок вышел из мобиля и встал чуть в стороне. Снова заныли рёбра, и он вновь потёр грудную клетку, не столько массируя, сколько успокаивая себя привычным движением. Ему страшно хотелось курить, но сейчас это делать было нельзя: огонёк сигареты может привлечь чрезмерно любопытных охранников, а это — лишний риск. Вообще вся эта поездка в Россию — сплошной риск. Варварская, непредсказуемая страна. От того сейчас и нервы, и беспокойство, что в любой момент может произойти что угодно.

Где-то далеко раздались крики, шум, а чуть позже и выстрелы. Сравнительно неподалёку затопали тяжелые ботинки: охрана, как и было задумано, бегом отправилась разбираться с бузотёрами. На долю секунды в темноте моргнул синий фонарик и тут же погас: Крюгер со взломщиком отправились на дело. У них будет минут пятнадцать на то, чтобы вскрыть сейфы, покидать бумаги в баулы и добежать сюда, к мобилю.

Желание закурить становилось нестерпимым. Винкельхок отвернулся и заставил себя пялиться в ночную черноту, а не в то место, где предположительно находится ангар.

За спиной раздалось топанье ног бегущего человека. Слишком рано и для Крюгера, и для Шрайбера. Винкельхок повернулся и едва сдержал восклицание: у ангара, в котором сейчас должны находиться Крюгер и взломщик, плясали языки огня. Вот оно, случилось. Чёртовы русские! Швайнехунд!

Свет пламени на миг заслонила черная фигура, в нос ударил запах керосина, а в следующее мгновение германского резидента сбил с ног сильный толчок. Винкельхок не удержался на ногах и рухнул плашмя на спину. Под голову подвернулся случайный камень, и ночь, озарённая внеплановым пожаром, стала поистине непроглядной.

* * *

Подпрапорщик барон Виктор Кутайсов последние недели пробыл под домашним арестом. Братовья оккупировали дом, а полупарализованный отец, которого после всех дурных известий хватил удар, не мог отправить их восвояси. Старый упрямец сейчас и вовсе ничего не мог. Нанятая сиделка кормила его с ложечки, подкладывала по необходимости утку, переодевала и меняла пачканое бельё. Сам же старый барон мог лишь лежать или сидеть, обложенный подушками. Он не был в состоянии вымолвить ни слова, лишь тряс головой и свирепо вращал глазами.

Врач предлагал собрать консилиум и признать старика недееспособным. Братья были не против, но при этом неизбежно вставал вопрос о завещании. А в завещании, как было достоверно известно со слов того же барона, все