Блюз серых лисиц - Елена Владимировна Добрынина

и еще раньше, когда убил того парня в отеле, или когда обещал себе, что убью ту мразь, которая расправлялась с ни в чем неповинными людьми, я не испытывал подобного. Тогда мной двигали другие желания – остановить, предупредить, не дать причинить вред. Сейчас же все было иначе: убить его, уничтожить, размазать, обратить в прах и развеять по ветру, – вот что занимало меня. Если бы передо мной явился дьявол с предложением продать ему душу в обмен на жизнь моего врага, я бы даже мгновения не раздумывал. Но в данный момент он, кажется, был несколько занят – пялился на меня зелеными глазами недавнего знакомого.

Я снова закричал, на сей раз от гнева, по жилам прокатился холод – или огонь, их ожоги порой неотличимы друг от друга.

«Вот такая она, кровь темных, Грейстон», – донесся из прошлого голос Одзавы.

Алый полог перед глазами пошел рябью. Реальность взорвалась, рассыпалась на атомы, чтобы тут же собраться заново. Только на сей раз под пальцами ясно ощущался холодок костяных клавиш, а от них веером вдаль, в бесконечность, тянулись тонкие жилы струн.

Сейчас я могу сколько угодно посмеиваться и острить на тему рояля в кустах и нелегкой жизни Крысолова-пианиста, тогда это даже не пришло мне в голову. Я не произнес ни единого слова, ни испытал ни удивления, ни восторга. Все произошло слишком быстро и так же естественно, как для ковбоя – обнаружить рукоять верного ствола в кобуре. У меня была цель, у меня появился способ – остальное меня не интересовало.

Я коснулся призрачных клавиш резким, полным горячей ярости движением – и Доэрти, еще не успевшего толком понять, что происходит, снесло c вершины холма, будто воздушным тараном.

Первый успех придал сил – и я продолжил играть, прокатывая по клавиатуре волны расходящихся последовательностей звуков. Пальцы горели, молоточки клавиш стучали не по струнам – по собственным жилам, вызывая новые приливы боли, злости – и исступленного удовлетворения.

Торжество мое не продлилось долго: ледяной ветер взвыл, в считанные секунды превращаясь в ураган, срывающий с земли дерн, играючи поднимающий в воздух огромные камни – и бросился на меня, пытаясь порвать струны, оглушить, залить уши и разум гипнотизирующей, сладкоголосой и омерзительной песней.

«Вот это да!– звучала она восхищенно, и тут же откровенно злорадствовала: – Но тебе не одолеть меня. Наша связь крепка, ты вручил мне свое имя, ты предал своих, теперь и фейри, и люди – все против тебя. Тебе больше некуда идти, Арчи... Некуда бежать. Я дам тебе силу, я дам тебе власть, я единственный, кто поймет и примет тебя, разве этого мало? Все, что тебе нужно сделать – расслабиться и немного отдохнуть. Просто отдохнуть, мой мятежный Крысолов, ты ведь так устал...»

Да, я устал... чудовищно устал. Пот градом тек со лба, слепил и щипал глаза. Но я лишь зарычал и с еще большим остервенением накинулся на клавиши, едва не разбивая их в щепки.

– Я. Не. Крысолов, кретин! Какого черта ты в меня вцепился?

Буйная, неистовая череда сменяющих друг друга нот летела из-под пальцев во все стороны. Пару раз я смог как следует зацепить Уэйна, но мне отчаянно не хватало опыта в подобных делах. Я никак не мог отделаться от мысли, что палю по воробью из пушки: большая часть силы уходила вникуда, перекручивая и без того взбудораженное пространство.

«Ты всегда вдохновлял меня, служил примером. Мы с тобой сделаны из одного теста.. Когда-нибудь ты оценишь эту шутку...»

Мелодия флейты вползала в голову ядовитой змеей, ветер едва не сбивал с ног, выбивал из глаз слезы. Раненую ногу нещадно простреливало болью, от напряжения из носа хлынула кровь, она же сочилась из-под разбитых ногтей.

Вскоре я понял, что мне не достать Уэйна: он всегда оказывался быстрее на какую-то долю мгновения. Сил почти не осталось, я уже мало что соображал и, боюсь, вряд ли, мог даже держать ритм, не говоря о том, чтобы играть чисто. В момент просветления, я решил, что, раз уж не выходит разделаться с врагом, стоит хотя бы лишить его оружия.

Я ослабил темп и громкость – это не составило труда, куда сложнее было не остановиться вовсе, – позволил мелодии опутать себя, клавиши и струны, проявиться, стать осязаемой, как паутина, как щупальца липкого тумана...

«Вот так, Арчи, правильно...»

А потом с воплем изо всех сил дернул на себя этот адский комок, с корнем выдирая из пространства струны-жилы, кроша в щепки клавиши-кости, дробя трахеи многоголосой сиринги, оказавшейся в моих руках и сжигая все это вместе лиловым пламенем, сорвавшимся с кровоточащих ладоней.

– Не-e-e-eт, идиот!!! – Разъяренный Уэйн оказался рядом со мной, легко заломил назад руку и дернул за волосы, заставив задрать подбородок. Сопротивляться я уже не мог, только смотрел на то, как старыми драными обоями слезают слои этой реальности, рвутся, расходятся по швам, закручиваются воронками, пожирая сами себя, рушатся, превращаясь в песок и тлен.

– Ты за это заплатишь! – кричал он мне зло, а я улыбался криво, понимая, что сейчас нас с ним сметет, погребет под остатками этой неживой реальности.

Такой исход меня вполне устраивал.

Но Уэйн снова оказался быстрее: за мгновение до местного Апокалипсиса рывком открыл тропу – и нас, протащив по тоннелю, словно взрывом выкинуло в большом помещении, похожем на заброшенный склад.

Ничего больше заметить я не смог: озверевший от ярости Доэрти с визгливым: «Идиот!» приложил меня головой о стену – и я отключился.

Последнее, что я успел сделать почти бессознательно, уже падая в беспамятство, – рвануть нить браслета на левом запястье.

Изредка звуки и ощущения возвращались. Вяло, мутно, неявно, словно доносились сквозь толщу воды или слой ваты – и меня снова уносило в небытие. Огромный медленный маятник качался надо мной. Кач-кач, кач-кач... Это было мучительно: хотелось покоя и небытия, чувства были дискомфортны, отдавали предчувствием далекой, словно бы чужой боли и просыпаться не было ни малейшего желания.

Кто-то ходил рядом, кажется, ругался... Иногда меня пихали в бок, тогда чертов маятник начинал двигаться быстрее. Потом в груди заворочался крюк – и меня резко, грубо встряхнуло, разом вернув на грешную землю, а еще пару ударов сердца спустя, когда я снова смог дышать, я понял, что боль – не худшее, что могло со мной случиться.

– Ты сам во всем виноват, Арчи. Теперь