Фантастика 2025-168 - Сергей Леонидович Орлов

— Павел Филиппович. Рад, что нашли время для встречи со мной.

Я ответил лёгким наклоном головы, в котором, несмотря на вежливость, сохранялось чуть больше сдержанности, чем в словах:

— Для вас, Родион Романович, я всегда найду время.

На Нечаеве был светлый бежевый костюм с гербом его семьи, аккуратно вышитым на груди. Собеседник на миг приложил ладонь к гербу, будто черпал в этом жесте спокойствие, или напоминал себе, с кем говорит. Потом мягко указал на кресло напротив.

Я опустился в него, стараясь не выдать того, что с каждой секундой атмосфера в комнате становилась всё плотнее. Один из призраков, тот самый, с уязвлённым взглядом и шпилькой в груди, тихо скользнул за мою спину.

Создавалось странное впечатление, что я оказался в ловушке. Старой, обитой бархатом, но всё же ловушке.

— Не знал, что у вас есть пропуск, — начал Нечаев, усаживаясь обратно в кресло с той неторопливостью, которая в других обстоятельствах могла бы показаться уютной, если бы не два призрака в комнате и не огонь, отбрасывающий на стены такие уж слишком длинные тени.

— В нашей семье есть традиция состоять в этом клубе, — ответил я, чуть пожал плечами. — Хотя, признаюсь, я считаю, что в этом нет особой необходимости.

Нечаев посмотрел на меня поверх сложенных пальцев и чуть склонил голову вбок:

— Могу я быть с вами откровенным?

Я коротко кивнул. В таких местах, как этот, врать было бы глупо. Да и бесполезно.

— Быть может, вы так считаете оттого, — продолжил он, — что имели привилегии с самого своего рождения. Когда получаешь что-то без усилий, то и ценишь это меньше. Не потому, что вы плохой человек. Просто… не было нужды бороться за доступ к таким местам.

Я слушал внимательно. Тон собеседника был мягким, почти академическим. Как будто он читал лекцию, в которой я неожиданно оказался живым примером.

И я понимал, что речь сейчас не о клубе. Не о гербе на пиджаке, и даже не о праве входить без стука. Мы говорили о чём-то большем. Я не стал спорить. Не потому, что был согласен. Просто знал, что это не та часть беседы, где нужны возражения. Это была подводка. И я приготовился слушать дальше.

— Вы взбудоражили мою дочь, — произнёс Нечаев негромко, почти буднично, будто обсуждал перемены в погоде. Но голос его не колебался, в нём не было ни тени сомнения — только чётко очерченная тревога, которую несли слова. — Она стала иной. Уверенной. Решительной. Даже резкой, я бы сказал. Но, признаю, упрямство у неё с детства. С этим она появилась в моей жизни. Меня это никогда особенно не беспокоило.

Он сделал паузу, короткую, словно прицеливаясь.

— Но знаете, что меня действительно тревожит?

Я не ответил. Просто молчал, сдержанно, вежливо, как того требовала обстановка. И ждал. Потому что такие люди не бросают слов на ветер. Если Нечаев начал этот разговор, значит, вывод у него уже готов.

— Она слишком верит вам, Павел Филиппович, — продолжил он, не меняя интонации. — Слишком.

В камине негромко треснуло полено, и оранжевый отсвет дрогнул, легкомысленно исказив черты лица сидевшего напротив мужчины. На одно мгновение глаза Нечаева потемнели.

Я медленно вдохнул, стараясь не выдать, как внутри всё напряглось.

— Выйдите вон, — произнёс я негромко, но с такой ясностью, что звук слов разрезал воздух, как лезвие по ткани. Я обернулся, и взгляд мой был направлен не на Нечаева.

Родион Романович вздрогнул. Не резко, но заметно. Его мышцы напряглись, словно Нечаев понял, что сейчас происходит нечто, выходящее за границы привычного. Лекарь осознал: я обращаюсь не к нему.

— Мастер… — прошелестел голос. Призрак — мужчина с глазами, в которых тлела тоска — бросил взгляд на девушку-призрак. Та скрипнула зубами, словно от ярости, столь застарелой, что даже смерть её не остудила.

— Освободите нас… — продолжил дух.

— Позже, — отрезал я. — Сейчас оставьте нас.

Я махнул рукой. Сделал это не театрально, без излишней драматичности, просто отсылая мёртвых прочь. Они понимали такие жесты лучше слов.

— Проследить, чтобы тот, кто слушает, не знал, о чём вы говорите? — прошипела девушка, застыв, словно колебалась: уйти или остаться.

Я нахмурился. Она подняла руку, указала на тёмное отверстие под потолком — узкое, похожее на вентиляционную решётку.

— Нас не должны слышать, — произнёс я и, не отводя взгляда, проследил, как призраки растворяются в стене. Пространство чуть дрогнуло, и в один миг стало тише, плотнее, как если бы комната на секунду перестала дышать.

— Здесь не принято следить за членами клуба, — тихо, сдержанно возразил Нечаев, всё ещё наблюдая за тем местом, где только что стояли мёртвые.

Я вздохнул. Не тяжело, не наигранно, но как тот, кому приходится говорить что-то не слишком приятное, но необходимое.

— Глупо надеяться на приватность беседы в месте, где все молчат, — пояснил я. — Здесь проще услышать тех, кто говорит.

Нечаев слушал меня не перебивая.

— Но мёртвые… — добавил я тише, — не позволят услышать, о чем мы с вами будем говорить.

Нечаев пожал плечами, как будто взвешивая в воздухе все сказанное. Жест был не враждебным, скорее осторожным. Потом собеседник поднял взгляд и посмотрел на меня в упор. В этом взгляде не было угрозы, но и добрым он не был.

— Я собираюсь беречь Арину, Родион Романович, — сказал я, и голос мой прозвучал твёрже, чем ожидал от себя. Хотя сердце, признаться, стучало с предательской торопливостью, словно пыталось выбить ритм для какого-то важного решения, которое ещё не было озвучено.

Комната на мгновение затихла. Лишь камин продолжал жить своей жизнью: дрова потрескивали, языки пламени лениво облизывали поленья, отбрасывая на стены тени, похожие на старинные шрамы.

— Она для меня не просто увлечение, — продолжил я уже тише, но от этого не менее решительно. — Не та, кого бы я посмел оскорбить мимолётной страстью. Я не смогу обидеть ту, кто… Кто согревает моё сердце.

Нечаев чуть наклонил голову, будто прислушиваясь к этим словам. На лице его появилась тень воспоминания.

— Вы так молоды… — начал он, и голос на секунду дрогнул. Собеседник осёкся, будто резко наткнулся на край чего-то личного, болезненного. Затем тяжело выдохнул и закончил:

— Я был немногим старше вас, когда совершил