Касаясь пустоты: Черная Птица - Джон Олдман

Она выдохнула.

— А мы влетаем сюда как чужие. И даже не знаем, кто нас там ждёт — люди или что-то, что когда-то было людьми. Это она про жителей Оорта или про меня?

Она отвернулась от окна.

— Только всё это — теперь не для меня, — сказала она глухо.

И только тогда я заметил слёзы. В невесомости они не летят каплями — они застревают в глазницах, налипают плотным желе, будто глаза вдруг стали чужими, залитыми жидким стеклом.

— Я прочитала отчёты автодока и криокамеры, — продолжила она. — Ты поленился их закрыть.

Она говорила спокойно. Слишком спокойно.

— Год. Максимум полтора. Вот сколько я здесь протяну.

Я сжал зубы.

— Алиса…

— Не перебивай.

Она закрыла глаза, потом снова открыла — и гнев в них спорил со страхом.

— Блейк… Алекс, ты можешь построить оранжерею, японские фонарики, разговаривать со мной мягким голосом и играть в человечность, — сказала она устало. — Но это место и без тебя убивает меня каждую секунду. Просто… медленно.

Она подняла руку и какое-то время смотрела на неё так, словно ожидала увидеть, как сквозь кожу просятся космические лучи.

— Я этого не чувствую, — прошептала она. — Пока не чувствую. Когда я начну слепнуть, когда начнут выпадать волосы?

Она сглотнула.

— Что мы вообще здесь забыли, Алекс?

Я едва не сказал вслух то, что рвалось наружу: Понятия не имею. Хотел спросить у тебя то же самое.

Но удержался.

— Алиса, — сказал я медленно. — Не год и не полтора.

Я поднял ладони, как будто мог физически удержать её страх на расстоянии.

— В автодоке есть протоколы лечения. Стимуляторы каспаз и костного мозга. Библиотека стволовых клеток. Люди живут в Оорте десятилетиями — и живут, а не просто доживают. Это не смертный приговор.

Она молчала. В этом молчании больше не было паники — только усталость и злость на мир, который не спросил её согласия.

— И потому нам не обязательно здесь оставаться. Я отвезу тебя на станцию, — нашёлся я. — На «Колыбель». Ты сама сказала: здесь есть станция. Корабль исправен. Мы дотянем.

Она прищурилась.

— Осторожнее с надеждами, Алекс, — тихо сказала она. — Я ведь могу и поверить.

В голосе не было ни иронии, ни обвинения — только предупредительный холод, как рукой коснуться стекла обзорного купола.

Она глубоко вдохнула.

— Я пойду спать. В VR, — добавила с едва заметным вызовом. — Там, по крайней мере, солнце греет.

Она стёрла пальцами слёзы — густые, тяжёлые капли, зависшие в невесомости — и, не оглядываясь, оттолкнулась от поручня. Пролетела мимо молодой зелени бамбука, мимо крошечных фонариков, будто и не замечая их. Я остался один среди зелени и тёплого воздуха. Бамбук шелестел на потоках вентиляции, как будто здесь действительно был ветер.

Глава 4

«Нам нужно поговорить». Эти слова никогда не означают ничего хорошего.

Их говорят близкие, когда собираются уйти навсегда.

Их произносит начальство, кладя на стол аккуратно сложенное увольнение.

Их шепчут, когда делают шаг, после которого уже нельзя будет вернуться назад.

Когда слышишь «нам нужно поговорить», мир вокруг будто замирает. Воздух становится плотнее. Время начинает растягиваться, как резина. И ты уже знаешь: сейчас будет серьёзный, взрослый разговор — тот самый, от которого бежать бесполезно.

Потому что иногда через него нужно пройти. Потому что жить в подвешенной пустоте — хуже. Потому что неизвестность всегда кусает больнее, чем самая горькая правда.

Правда действительно может причинять боль. Может разрушить привычные представления о мире и показать то, от чего хотелось отводить взгляд. Но правда хотя бы ставит последний штрих, закрывает старую страницу. А закрытая страница — это уже первый шаг к следующей. Даже если она начинается с боли. Порой именно это и нужно, чтобы продолжить движение.

А ещё эти слова всегда означают одно: тот, кто их произносит, уже всё для себя решил. Просто теперь твоя очередь — услышать.

Наш разговор с Алисой всё-таки состоялся — на вторую неделю после её пробуждения. Не раньше. И, пожалуй, не позже, чем нужно.

Я сидел в командном центре и разбирался с навигационной системой. Связь по-прежнему не работала, но хотя бы стало ясно, где мы и как сюда попали.

Мы покинули Солнечную систему два года назад, где-то на орбите Марса. Разгон был долгим, неправильным, почти безумным. Корабельный искин вышел из строя в момент манёвра, двигатели остались на максимальной тяге, пока не перегрелась система охлаждения. Они работали три дня подряд — и только автоматика спасла корабль от превращения в длинную сияющую мёртвую стрелу, навсегда выброшенную из системы в бесконечность. Мы набрали отличную скорость. А потом — тишина.

Два года глухого дрейфа. Без курса. Без цели. Просто инерция.

Две недели назад искин провёл аварийный перезапуск. Системы пришли в себя. Корабль затормозил… и вместе с ним очнулся и я.

И вот теперь я наконец знал, куда мы летим. Точнее — откуда и как далеко ушли.

И, глядя на эту безжалостно спокойную голографическую траекторию, я понял ещё одну вещь. Разговор с Алисой неизбежен.

Она давно научилась ходить по кораблю так, будто её здесь не было вовсе. Только отразилась в свечении навигационной голограммы — тонкая фигура, собранная, уже сильнее, чем две недели назад. Волосы собраны, взгляд прямой. Не испуганный — усталый и напряжённый. “Неавторизованный персонал на мостике” - отозвался искин.

— Нам нужно поговорить, — сказала она.

Я кивнул и отстегнулся от ложемента.

— Да. Нам нужно поговорить.

Алиса подлетела к одному из контрольных кресел и привычно закрепилась кончиком носка за спинку. Мы смотрели друг на друга, но в этот раз она не отводила глаза.

И, кажется, именно в этот момент корабль стал казаться меньше — замкнутым пространством, где два человека наконец перестают прятаться друг от друга за обрывками фраз и напускной вежливости.

— Блейк… — начала Алиса. Голос сорвался, она сглотнула и продолжила ровнее, но жёстче. — Я не знаю, в какую игру ты играешь. Ремонтом занимаешься, гидропонный сад построил… заботишься. Не то чтобы мне было плохо. Но не подумай, что я поверила в твою внезапную «реабилитацию». Или в потерю памяти.

Я медленно выдохнул. Слова могут ранить. Иногда — убивать. И сейчас