Касаясь пустоты: Черная Птица - Джон Олдман

оглядывалась, будто проверяя, не сказала ли лишнего. Даже в невесомости, где тела теряли привычную «осанку», в ней чувствовалась выученная сдержанность — привычка занимать как можно меньше места.

Она была из многодетной семьи. Об этом Сара упоминала вскользь, без жалоб и без гордости, как о чём-то само собой разумеющемся. Старшие, младшие, постоянная нехватка денег, стипендии, подработки, бессонные ночи. Образование она получила почти целиком за счёт грантов и социальных программ, и, похоже, до конца не верила, что это — её заслуга, а не чья-то ошибка в системе. Алиса, с её полностью оплаченным мастером в Гарварде и роскошной квартирой на Хиллард-стрит, где она никогда даже не задумывалась о квартплате или балансе её счетов, иногда ловила себя на странном чувстве неловкости. Не вины — именно неловкости, как будто она всё время находилась в комнате, куда её впустили без очереди, но так и не объяснили, по каким правилам здесь живут остальные.

Сара считала себя непривлекательной. Не кокетливо, не в расчёте на опровержение — просто как данность. Она редко задерживалась взглядом на своём отражении в полированных панелях каюты и будто всегда чуть извинялась за собственное присутствие. Тушевалась, когда за ужином с ней пытались флиртовать мужчины, и отвечала вежливо, но отстранённо, словно заранее снимая с себя ответственность за чужой интерес.

Спонтанные транзитные романы были обычным делом — в долгом перелёте секс, как и VR, служил простым способом скоротать скуку. Алиса ловила себя на лёгком, почти стыдном уколе ревности: мужчины смотрели на Сару, а не на неё. Возможно, дело было не в красоте. Алису воспринимали как «слишком»: слишком образованную, слишком собранную, слишком обязывающую. С ней нужно было соответствовать, что-то обещать — хотя бы себе. А Сара казалась проще, доступнее, не требующей ни объяснений, ни продолжений. Лёгкой добычей.

Алисе это не нравилось — ни в мужчинах, ни в самой себе за то, что она вообще так думает.

Как то сложилось, что автоматически Алиса стала брать на себя ведущую роль: задавала темы, шутила, решала как планировать дни. Сара это принимала с облегчением.

На Марс она летела по пятилетнему контракту — оказывать психологическую помощь колонистам. Работа была тяжёлая и неблагодарная, и Сара это знала. Марс был суровой планетой: изоляция, давление среды, разорванные семьи, бессмертие, которое не лечило одиночество, — всё это ломало людей куда чаще, чем официальная статистика была готова признать. Сара говорила об этом спокойно, профессионально, но Алиса иногда замечала, как у неё чуть напряжённее становится голос, когда разговор заходил о суицидах или о «тихих срывах», которые не всегда попадали в отчёты.

В космос она, как и Алиса, летела впервые. Её восторг был сдержанным, почти стыдливым. Она редко делала фотографии, не стояла у иллюминаторов подолгу, но иногда, думая, что Алиса спит, зависала там — неподвижно, почти молитвенно, глядя на медленно уходящую Землю. В такие моменты она выглядела особенно хрупкой и особенно настоящей.

И, пожалуй, именно это сближало их больше всего: обе были здесь впервые, обе не до конца понимали, что ждёт впереди, и обе — по разным причинам — не хотели признаваться, насколько им страшно.

Алиса по большей части проводила время в VR. Из-за задержки связи многопользовательские игры были ограничены экипажем транспорта, а на одиночные искин корабля выделял немного ресурсов в результате персонажи, особенно в открытых мирах, иногда вели себя странно: реагировали с запозданием, повторяли одни и те же реплики, словно забывали, что уже говорили минуту назад. Это раздражало. Иллюзия ломалась слишком легко.

Поэтому Алиса чаще выбирала виртуальный кинозал. Индивидуальным искин контентом сеть корабля похвасться не могла но библиотека была сосной. Сериалы шли один за другим — старые земные драмы, несколько новых марсианских проектов, снятых с расчётом на невесомость и широкий угол обзора. Она забрасывалась попкорном и чипсами, от которых нельзя было потолстеть в VR, и почти машинально переключала эпизоды, не особенно следя за сюжетом. Иногда запускала сюжетные новеллы — вроде новой серии остросюжетных детективов от Corrupted Dreams, где нужно было медленно распутывать чужие жизни, не рискуя собственной. Это казалось увлекательным и безопасным.

Со временем правда VR начал надоедать. Не сразу — постепенно, с ощущением внутреннего переедания. Всё там было слишком гладким, слишком управляемым. Даже страх и угроза — дозированными и обратимыми. В играх было слишком легко преуспеть, слишком просто выйти победителем.

Алиса всё чаще ловила себя на том, что выходит из сессии раньше, чем заканчивался эпизод, и просто висит, пристёгнутая в ложементе, глядя в пустоту каюты и слушая слабый, почти убаюкивающий гул корабельных систем.

В один из таких выходов она услышала, как Сара — её соседка по каюте — тихо ласкает себя, накрывшись покрывалом. Приватности не хватало им обеим, и это ощущалось физически, почти болезненно. Алиса замерла, не решаясь пошевелиться, чувствуя острую, противоречивую смесь стыда, она не раз подумывала заняться тем же пока Сара сидела в VR, и непрошенного возбуждения. Она смотрела в темноту перед собой, стараясь дышать ровно, пока движения сдавленные стоны Сары не замедлились, а потом совсем не стихли.

Алиса ещё долго лежала неподвижно, не включая VR и не закрывая глаз. Наверное, стоило наплевать на разговоры о непотизме и попросить Майкла оплатить перелёт первым классом, с отдельной каютой и возможностью хотя бы иногда быть одной. Но она сама настояла на стандартной командировке — без привилегий, без исключений, как если бы это могло что-то доказать.

Майкл, разумеется, предлагал и другое. Он мог откомандировать к Земле один из служебных кораблей ОПЗ с ядерно-термоядерным факелом — тогда перелёт занял бы всего пять дней и по большей части с гравитацией от постоянно включеных двигателей. Почти мгновенно по меркам межпланетных расстояний. Без транзитных узлов, без скученности, без чужих тел по другую сторону тонкой перегородки.

Она отказалась.

Пять дней означали бы другое качество пути: слишком быстро, слишком прямо, без времени на сомнения и внутренние отговорки. А ещё — слишком очевидную заботу, слишком явный жест власти, от которого потом невозможно было бы отмахнуться. Алиса не хотела начинать эту работу так.

Теперь оставалось только лежать в ложементе, слушать корабль и считать дни.

Путь растягивался, становился частью её состояния — медленным, вязким, некомфортным. Как будто система давала ей возможность привыкнуть к мысли, что дальше всё будет именно так: без уединения, без чистых решений и без права на удобный выбор.

Она закрыла глаза лишь тогда, когда поняла, что гул корабля двигателей уже не раздражает, превратился в фоновый