Касаясь пустоты: Черная Птица - Джон Олдман

Следующие дни она пыталась сосредоточиться на работе. В VR сети корабля существовала приличная копия Бостонской публичной библиотеки и несколько других — не все книги там были настоящими: часть служила лишь декорацией, намертво застрявшей в стеллажах. Пространство было удобным, тихим, почти убедительным — ровно настолько, чтобы больше не радовать.

Алиса поймала себя на том, что ей хочется чего-то настоящего: твёрдого пола под ногами хоть на него и нельзя было опереться, холодного металла стен, неотфильтрованной тишины без подложеного комфорта. VR за последние недели заметно поднадоел. Поэтому она выбрала индивдуальную кабину бизнес секции и часами сидела с планшетом.

Первое её дело выглядело почти анекдотичным — из тех, что на Земле попали бы в раздел «курьёзы», если бы не прецедент, который оно создавало.

Эдвард Ван дер Меер, семьдесят восемь лет, иммигрировал с Земли на Марс ещё ребёнком. Директор одной из крупнейших горнодобывающих корпораций планеты, он был публичной фигурой и достаточно популярным спикером — охотно выступал на конференциях и в TED Talk, рассказывая о том, как всего добиться собственными руками, начиная с нуля.

Эдвард умер внезапно — остановка сердца во время интимной связи с молодой любовницей. Медицинская помощь опоздала; врачи лишь зафиксировали смерть и оказали девушке психологическую поддержку. Протокол был чистым, без нарушений.

У Ван дер Меера имелся свежий нейронный скан. Через несколько дней он уже восстанавливался в новом теле.

А потом старик — «учудил», как сухо значилось в сопроводительной записке.

Заявил, что является новой личностью и не имеет никакого отношения к прежнему субъекту. Отказался от должности, от участия в управлении корпорацией, от обязательств перед обширной семьёй и клиентами. Активы не требовал, на власть не претендовал. Переехал из Марс-Сити, снял небольшую мастерскую в жилом секторе Нового Аргира — городе пыли, шахт и низкого неба — и занялся живописью. Рисовал хорошо — не как дилетант, а с вниманием к свету и пространству. В основном пейзажи: марсианские равнины, карьеры на закате, пыльные горизонты.

Сотрудники марсианского подразделения Hamamtsu Biotech только развели руками.

Нейронный скан выполнен без ошибок. Процесс печати тела — строго по протоколу. Codex-чип функционирует исправно. Никаких технических оснований считать восстановление дефектным не было

Система сработала идеально.

Человек — нет.

Алиса пролистала документы ещё раз. Корпорация требовала признать юридическую непрерывность личности и обязать Ван дер Меера вернуться к исполнению обязанностей. Семья настаивала на том же. Сам он ни с кем не спорил и ничего не требовал — лишь последовательно отказывался быть тем, кем его считали.

Алиса откинулась в кресле и поймала себя на том, что впервые за долгое время ей не хочется зайти в VR.

Это было не дело о корпорации и не дело о старике, который вдруг захотел рисовать. Это было дело о границе — тонкой, почти невидимой, но такой, за которой привычный порядок начинал трещать. И это слишком точно перекликалось с темой её диссертации. Отец был прав предложив ей эту работу, хотя у него наверняка была масса других причин.

Человечество обрело бессмертие больше ста двадцати лет назад, и за это время через Кодекс прошли десятки тысяч людей. Формально — успешно. Но Алиса всегда считала, что в этом есть элемент самообмана, фокус, старый как сама иллюзия. Как в допотопном фильме: фокусник накрывает клеткой птичку, публика аплодирует исчезновению, а потом с восторгом встречает появление такой же — живой, трепещущей, словно возникшей из ниоткуда. О том, что первую просто раздавили складным механизмом клетки, думать не принято. Главное — эффект. Публика аплодирует, номер удался.

Бессмертие тоже сильно зависело от перспективы. Со стороны человек возвращался — моложе, сильнее, здоровее. Это выглядело убедительно. Но «со стороны» — ключевые слова. Система видела непрерывность, потому что ей так было удобно. Она фиксировала тело, память, идентификаторы — и объявляла тождество завершённым.

Алиса же всё чаще ловила себя на мысли, что вопрос не в том, вернулся ли человек, а в том, кто именно вернулся. И имеет ли система право отвечать на этот вопрос вместо него.

Она снова открыла досье Ван дер Меера и задержалась на одной из последних записей — фотографиях его картин. Пейзажи были спокойными, почти медитативными. Ни карикатуры, ни гротеска, ни желания что-то доказать. Просто линии горизонта и свет. Как будто человек, проживший слишком много жизней, наконец позволил себе быть никем важным.

Это был плохой знак. Такие дела не решались аккуратными формулировками. Они либо оставались без ответа, либо меняли правила игры.

Корабль шёл ровно, почти бесшумно. Перелёт ещё продолжался, но Алиса уже знала: к моменту, когда она ступит на Марс, вопрос будет звучать не абстрактно и не академически. Он будет звучать просто и неприятно.

Кто имеет право решать, что человек — всё ещё тот же самый?

Она закрыла файл и некоторое время просто сидела, слушая корабль.

Перелёт ещё не закончился. А работа — уже началась.

***

На третьей неделе полёта Марс уже перестал быть просто яркой звездой. В иллюминаторе он выглядел маленьким, тусклым кружком — всё ещё далёким, но уже различимым, почти реальным. Это странным образом успокаивало: путь наконец начал иметь направление, а не только протяжённость.

Толчок был резким и неправильным — не тем, к которому приучала невесомость. Корабль вздрогнул, словно споткнулся. Алису швырнуло к креплениям, Марс в иллюминаторе мгновенно исчез, а сам транспортник закрутило вокруг оси, медленно, но настойчиво, как если бы кто-то схватил его снаружи и проверял на прочность.

Почти сразу включилась тревога.

— Внештатная ситуация. Пассажирам просьба оставаться в каютах. Экипаж предпринимает все необходимые меры для обеспечения безопасности полёта.

Голос автоматическим слишком спокойным. Алиса автоматически, как учили на предполётных тренингах и онлайн курсах, проверила индикаторы — давления, целостности, герметизации. Красного не было.

— Может… — Сара сглотнула. — Может, мы столкнулись с метеоритом?

Голос у неё дрогнул, и она сама это заметила, тут же замолчав, словно извинившись за панику.

— Нет, — сказала Алиса почти машинально. — Тогда была бы тревога декомпрессии.

Она не столько успокаивала Сару, сколько убеждала себя. Отсутствие конкретного сигнала всегда пугало больше, чем красный индикатор. Красный хотя бы называл проблему.

К тревоге добавились другие звуки — глухие хлопки, резкие, несинхронные, и крики. Не электронные, не отфильтрованные системой, а живые, срывающиеся. Они доносились из коридора, приглушённые обшивкой, но слишком отчётливые, чтобы быть ошибкой.

Сара широко раскрыла глаза.

— Это… террористы? Или… — она запнулась, подбирая слово. — Космические пираты?

Слово прозвучало нелепо, почти детски, но от