Год урожая 2 - Константин Градов

— Девяносто в месяц — тысяча восемьдесят в год. Плюс восемьсот семьдесят — тысяча девятьсот пятьдесят. Минимум. В следующем году — больше, потому что площади растут. Итого: у Хрящева — тысяча триста двадцать. У нас — тысяча девятьсот пятьдесят. Разница — шестьсот тридцать рублей. В твою пользу.

Серёга смотрел на цифры в блокноте. Губы шевелились — считал.

— Но — квартира… — сказал он неуверенно.

— Квартира — да. Это аргумент. — Я не стал обесценивать. — Но, Серёга, давай честно. Ты знаешь, что в «Заре» творится? У Хрящева — семнадцать центнеров с гектара. У нас — двадцать восемь у Кузьмича. У него — техника стоит, запчастей нет. У нас — семь из семи на ходу. У него — люди бегут. К нам, кстати, — ты же знаешь.

Серёга знал. Из «Зари» за последний год ушли трое — двое в город, один к нам.

— Квартира — это хорошо. Но квартира в хозяйстве, которое разваливается, — это квартира, из которой через три года некуда будет ходить на работу. А у нас — подряд, бонус, перспектива. И, — я помолчал, — я тебя не держу, Серёга. Ты — свободный человек. Хочешь уйти — уходи. Без обид. Но подумай три дня. Не спеши.

Серёга молчал. Крутил шапку в руках. Я видел, как в его голове крутились те же шестерёнки, что у любого человека в подобной ситуации: стабильность против риска, синица против журавля, квартира против бонуса. В «ЮгАгро» я проводил десятки таких разговоров — retention talk, удержание ключевого сотрудника. Алгоритм один и тот же: не давить, не обещать невозможного, показать цифры, дать время. И — главное — не унижать. Человек, которого пытались удержать унижением, уйдёт обязательно. Человек, которого удержали уважением, — останется.

— Три дня? — переспросил Серёга.

— Три дня. Подумай. Поговори с матерью. С Кузьмичом поговори — он тебе дурного не посоветует. И решай.

Серёга встал. Шапку — на голову. Посмотрел на меня — долго, оценивающе, как смотрят люди, когда решают, верить или нет.

— Спасибо, Палваслич.

— Иди, Серёга. Работай пока.

Ушёл.

Я остался один. Посмотрел в окно. Ноябрь, серость, грязь. Где-то там, за двадцать километров — «Заря коммунизма», кабинет Хрящева, стакан с коньяком на столе. Первый ход сделан. Мой ответ — сделан. Теперь — ждать.

В шахматах — а наше противостояние с Хрящевым всё больше напоминало шахматную партию — после размена фигур наступает позиционная игра. Хрящев ходит — я отвечаю. Я хожу — он отвечает. Пока — дебют. Разведка. Проба сил.

Серёга вернулся через три дня.

— Палваслич, — сказал с порога. — Остаюсь.

Я кивнул. Не обрадовался напоказ — это было бы ошибкой: нельзя показывать человеку, что ты боялся его потерять. Это делает его заложником, а не сотрудником.

— Хорошо, Серёга. Правильно решил.

— Кузьмич сказал — дураков в «Зарю» не берут, а умные сами не пойдут, — усмехнулся Серёга. — И мать сказала — куда ты поедешь, тут у тебя и работа, и люди, и Палваслич. — Он замялся. — Это она так сказала, не я.

— Передай матери спасибо, — сказал я.

Серёга ушёл. Первый раунд — наш.

Но — сигнал. Хрящев перешёл от злобы к действиям. От злобы за стаканом коньяка — к конкретным шагам. Переманивание — это не просто каприз обиженного соседа. Это — стратегия. Ослабить кадрово — значит, ослабить на посевной. Ослабить на посевной — значит, сорвать встречный план. Сорвать встречный — значит, вернуть «Рассвет» на место, а «Зарю» — на первое. Логика — безупречная. Хрящев — не дурак. Я это знал и раньше, но теперь — почувствовал.

Вторую атаку Хрящев провёл через неделю. И — другим калибром.

Сухоруков позвонил в пятницу, ближе к вечеру. Голос — ровный, но с той ноткой, которую я уже умел распознавать: «у меня на столе что-то неприятное, и я не знаю, что с этим делать».

— Павел Васильевич, зайди завтра утром. К девяти.

— Что-то срочное, Пётр Андреевич?

— Не срочное. Но — важное. Жду.

Повесил трубку. Я — тоже. Посмотрел на телефон — чёрный, эбонитовый, с дисковым набором. Телефон, который не умел принимать SMS, не показывал «пропущенные вызовы», не хранил историю разговоров. Зато — работал. Каждый раз, когда я снимал трубку, я чувствовал: вот он, аналоговый мир. Мир, в котором для передачи информации нужно вращать диск пальцем и ждать, пока щелчки отсчитают цифру. Медленно. Надёжно. Без вай-фая.

Утром — райком. Кабинет Сухорукова. На этот раз — очки не поверх и не в руках. На столе. Сухоруков сидел, положив руки на папку — другую папку, не ту, что с встречным планом. Тоньше. С бумагой, отпечатанной на машинке.

— Садись, — сказал он. Без «Павел Васильевич» — значит, разговор неофициальный. Между нами. — Вот. Почитай.

Я взял бумагу. Один лист. Отпечатан аккуратно, через полтора интервала, на хорошей бумаге — не колхозной серой, а белой, обкомовской. Адресат: первый секретарь райкома КПСС тов. Сухоруков П. А. Отправитель: председатель колхоза «Заря коммунизма» тов. Хрящев Г. Ф. Тема…

Я прочитал.

«…доводит до Вашего сведения, что методы хозяйствования, применяемые председателем колхоза 'Рассвет" тов. Дороховым П. В., вызывают серьёзную обеспокоенность. Так называемый 'бригадный подряд" в применяемой форме противоречит принципам коллективного ведения хозяйства, создаёт нездоровую конкуренцию между тружениками социалистического сельского хозяйства и подрывает дух товарищества… Указанный метод ведёт к обогащению отдельных лиц за счёт коллектива, что несовместимо с нормами социалистической морали и решениями XXV съезда КПСС… Считаю необходимым проведение проверки деятельности колхоза 'Рассвет" с целью установления законности и целесообразности применяемых методов…»

Ну вот. Война бумаг. Вторая атака.

Я положил бумагу на стол. Спокойно. Не позволил себе ни усмешки, ни раздражения — хотя руки чесались написать Хрящеву ответ на его «обеспокоенности» в выражениях, которые в «ЮгАгро» практиковались на парковке после корпоратива, но не в деловой переписке.

— Пётр Андреевич, — сказал я. — И что?

Сухоруков посмотрел на меня. Оценивающе.

— «И что» — хороший вопрос. — Он помолчал. — Я — положу это в ящик. На данный момент — оснований для проверки нет. Результат — сто двенадцать процентов. Встречный план — принят. Область довольна. С какой стати я буду проверять колхоз, который