Год урожая 2 - Константин Градов

— Тамар, давай пироги, — скомандовал он. — И чай покрепче. У нас с Палваслич дела.

Мы говорили о залежах, о тракторах, о графике. Рабочий разговор — обычный, привычный, из тех, что мы вели десятки раз за год. Но — фоном, за словами о гектарах и центнерах, — фоном стояло письмо. Живой голос двадцатилетнего парня, который сидел где-то на краю земли, в казарме на Дальнем Востоке, и не знал, что его отец носит его письма в нагрудном кармане.

Я ушёл в десять. Тамара завернула три пирога с собой — «для Валентины и детишек». Отказываться — бессмысленно. Кузьмич проводил до калитки, постоял, посмотрел в небо — тёмное, декабрьское, в колючих звёздах.

— Палваслич, — сказал он тихо. — Ещё полгода. Полгода — и домой.

Полгода. Май восьмидесятого — дембель. Если всё нормально. Если ничего не случится.

Я кивнул. Пожал его руку. Пошёл домой по тёмной улице, мимо заборов и палисадников, мимо скрипучих калиток и собачьего лая. Три пирога в пакете. Звёзды над головой. Тишина.

И внутри — холод. Не от декабря. От знания.

Потому что через двадцать дней — двадцать пять декабря тысяча девятьсот семьдесят девятого года — Советский Союз введёт войска в Афганистан.

Двадцать пятое декабря.

Программа «Время» — девять часов вечера, как всегда. Игорь Кириллов за столом ведущего, чеканный голос, безупречный костюм. Привычный ритуал: сначала — о достижениях народного хозяйства, потом — международные новости, потом — погода. Страна смотрит «Время» как молитву — не потому что верит, а потому что привыкла.

В этот вечер — другое.

«По просьбе правительства Демократической Республики Афганистан Советский Союз принял решение об оказании интернациональной помощи братскому афганскому народу…»

Интернациональная помощь. Братский народ. Слова — гладкие, обкатанные, из того же арсенала, что «социалистическое соревнование» и «нерушимый блок коммунистов и беспартийных». Слова, за которыми — колонны бронетехники, перевалы, снег, пыль, кровь.

Я сидел в кресле перед телевизором — «Рубин-714», чёрно-белый, с экраном, на котором Кириллов выглядел как участник фильма про разведчиков. Валентина — рядом, на диване, штопала Мишкину рубашку. Мишка — в своей комнате, паял что-то для кружка, оттуда пахло канифолью и тянулась тонкая ниточка дыма. Катя — спала, обняв безухого зайца.

Обычный вечер. Обычная семья. Обычные новости.

Только для меня — не обычные.

Я знал. Знал всё. Знал то, что не знал никто в этой комнате, в этой деревне, в этой стране — кроме, может быть, десятка человек в Кремле.

Афганистан — это десять лет. Пятнадцать тысяч убитых — официально. Больше — неофициально. Сотни тысяч раненых, контуженных, сломанных. «Груз двести» — цинковые гробы, которые будут приходить в деревни и города. Матери, которые будут выть на кладбищах. Отцы, которые будут седеть за одну ночь. Пацаны — восемнадцатилетние, девятнадцатилетние, двадцатилетние — которые поедут «выполнять интернациональный долг» и вернутся в ящиках. Или не вернутся совсем — «пропал без вести».

Я знал это. И не мог сказать. Никому. Ни Валентине, ни Мишке, ни Кузьмичу. Потому что — откуда? Откуда председатель колхоза в Курской области может знать, что ввод войск — это начало десятилетней бойни? «Интернациональная помощь» — вся страна верит, что это ненадолго, что это правильно, что «наши помогают братскому народу». Через пять лет — перестанут верить. Через десять — будут плевать при слове «Афганистан». Но сейчас — верят. И я — должен молчать.

Послезнание. Суперсила, говорите? Проклятие. Когда ты знаешь, что будет, и ничего — ничего! — не можешь изменить.

Нет. Одну вещь — могу.

— Валь, — сказал я. — Я завтра к Зуеву съезжу.

Валентина подняла голову от шитья.

— По делу?

— По делу.

Она кивнула. Не спросила по какому — привыкла, что «по делу» значит «по делу». Вернулась к рубашке.

Я смотрел на экран. Кириллов читал о боевой технике, о «миротворческом контингенте», о «стабилизации обстановки». Слова лились ровно, как вода из крана — привычно, монотонно, убаюкивающе.

За тысячи километров отсюда — мальчишки садились в вертолёты.

Деревня узнала — как узнавала всё: не из газет и не из программы «Время», а из разговоров. Тётя Маруся передала Антонине, Антонина — Зинаиде Фёдоровне, Зинаида Фёдоровна — Люсе, Люся — мне. Хотя я уже знал. Цепочка деревенского «телеграфа» — мгновенная, как всегда, но на этот раз — тревожная.

— Палваслич, а в Афганистане этом — война будет? — спросила Люся, принося чай утром двадцать шестого.

— Нет, Люся. Не война. Помощь, — сказал я. И — соврал. Осознанно, спокойно, как врал каждый раз, когда послезнание требовало молчания.

Деревня обсуждала — но не долго. У деревни — свои заботы: дрова, скотина, дети, зима. Афганистан — далеко. «Там — горы, здесь — чернозём. Нам бы свои поля поднять, а они пусть со своими разбираются.» Так сказала тётя Маруся, и в её словах была та крестьянская мудрость, которая сводила любую геополитику к простой формуле: наше дело — пахать, остальное — начальство разберётся.

Но — были те, для кого Афганистан был не далёким, а близким. Тамара. Кузьмич. Семьи, у которых сыновья — в армии. Четверо из Рассветово — на срочной. Андрей Кузьмичёв — на Дальнем Востоке. Лёнька Самойлов — под Ташкентом. Генка Зотов — в Белоруссии. Колька Марков — в Прибалтике. Четыре парня, четыре семьи, четыре матери, которые двадцать шестого декабря смотрели на карту в школьном коридоре и пытались найти Афганистан.

Кузьмич пришёл ко мне двадцать седьмого. Без предупреждения — просто зашёл в кабинет, сел, положил руки на колени. Усы — обвисшие. Глаза — тревожные. Впервые за год я видел его таким — не злым, не расстроенным, а — испуганным. Кузьмич, который не боялся ни засухи, ни проверок, ни Хрящева, — боялся. За сына.

— Палваслич, — сказал он. — Андрюха. Он на Дальнем Востоке. Оттуда же перебрасывают. Я вчера «Время» смотрел — показали колонну. Технику. Солдат. Палваслич, если его…

Он не договорил. Не смог. Голос — тот самый, бригадирский, командный, который мог перекричать трактор на поле, — этот голос сломался, как сухая ветка.

— Кузьмич, — сказал я. — Послушай. Андрей — на Дальнем Востоке. Не в Афганистане. Перебрасывают — не всех. Не паникуй раньше времени.

— А если перебросят?

— Если перебросят — будем решать. Но — не раньше,