Год урожая 2 - Константин Градов

Не стал объяснять как. Не стал называть имён. Сказал просто:

— Кузьмич. Андрея перевели в учебный центр. Под Хабаровск. Небоевая часть. Подготовка связистов.

Кузьмич смотрел на меня. Молча. Секунду, две, три. Потом — сел. Тяжело, как будто ноги отказали. Тамара выглянула из кухни — по лицу мужа поняла. Рука — ко рту. Глаза — мокрые.

— Палваслич, — сказал Кузьмич. Голос — хриплый, ломкий. — Как?

— Неважно как. Важно — что. Андрей — в безопасности. Пока.

— Пока, — повторил он.

— Пока, — подтвердил я. — Это не навсегда. Это — отсрочка. Но — отсрочка лучше, чем ничего.

Он кивнул. Встал. Подошёл ко мне. И — обнял. Молча. Крепко. Руками-лопатами, которые гнули подковы. Я стоял и терпел — потому что рёбра трещали, но потому что — вот это — вот это стоило больше любого Красного Знамени.

Тамара плакала. Но — по-другому, чем над письмами. Плакала от облегчения — тем тихим плачем, когда отпускает пружина, сжатая две недели.

— Пироги, — сказала она, вытирая лицо полотенцем. — Палваслич, пироги будете?

— Буду, Тамара Ивановна. Обязательно буду.

Тридцать первое декабря тысяча девятьсот семьдесят девятого года.

Второй Новый год «нового» Павла.

Дом Дороховых. Ёлка — маленькая, кособокая, с самодельными игрушками (Катя клеила из бумаги — звёзды, снежинки, один неопознанный предмет, который она назвала «зайцем», хотя он больше походил на трактор в снегу). Гирлянда — Мишкина, прошлогодняя, мерцает через раз, но мерцает. Стол — скромный по городским меркам, роскошный по деревенским: картошка, селёдка, холодец (Валентина варила с обеда), солёные огурцы (Тамарины, принесённые в трёхлитровой банке), винегрет. Бутылка «Советского шампанского» — дефицит, добытый через Попова за два литра мёда.

Валентина — в платье. Не в сером рабочем — в голубом, том самом, которое она надевала раз в год. Брошь с янтарём — на месте. Волосы — распущенные, не в пучке. Красивая. Каждый раз, когда я видел её такой — не учительницей, не женой председателя, а просто — женщиной, — каждый раз что-то сжималось внутри. Благодарность? Нежность? Вина — за «прежнего» Дорохова, который шестнадцать лет не замечал? Всё вместе.

Мишка — за столом, в свитере (новом, Валентина связала), волосы в глазах, но чистые, расчёсанные. Выражение подростка, который считает семейные праздники «детским садом», но — сидит, потому что ёлка, мама старалась, и пироги.

— Бать, а Мишкин радиоузел на Новый год в клубе включат? — спросила Катя, устраиваясь на стуле и подкладывая под себя подушку.

— Радиоузел ещё не готов, — буркнул Мишка. — Транзисторы нужны. Два КТ-315 и один МП-42.

— А без них никак?

— Без них — как трактор без мотора.

Катя задумалась.

— А трактор без мотора — это телега, правда-правда?

Мишка фыркнул. Валентина улыбнулась. Я — тоже. Катя — десять лет, косички с рыжинкой, безухий заяц под мышкой, и логика, от которой не спрячешься.

Куранты. Шампанское — хлопок, пена, смех. Бокалы — гранёные стаканы, бокалов в доме не было.

— С Новым годом, — сказал я. Тихо. Не тост — просто слова. Для своих.

— С Новым годом, Паш, — Валентина. Глаза — голубые, светлые, в отблесках гирлянды.

— С Новым годом, бать, — Мишка. Чокнулся стаканом с лимонадом.

— С Новым годом, папа!!! — Катя. С тремя восклицательными, как всегда.

Я пил шампанское. Смотрел на свою семью. На ёлку с бумажным «зайцем». На гирлянду, мерцающую через раз. На Валентину в голубом платье. На Мишку, который притворялся, что ему скучно, но украдкой подкладывал Кате лучшие кусочки холодца. На Катю, которая уснёт через час, обняв зайца, и не будет знать ни про Афганистан, ни про Андрея, ни про телефонный звонок из штаба округа.

Тишина. Ходики на стене — тик-так. За окном — снег, медленный, густой. В деревне — тёмные дома с жёлтыми окнами, дымы из труб, далёкий лай собаки.

За тысячи километров отсюда — колонны. Бронетехника. Мальчишки в шинелях. Горы. То, что назовут «Афганской войной» и о чём будут молчать десять лет, а потом — кричать ещё десять.

А здесь — тишина. Ёлка. Холодец. Шампанское в гранёных стаканах.

Пока — отвёл. Андрей — в учебном центре. Кузьмич — дышит. Тамара — печёт пироги.

Но «пока» — не «навсегда». Война — на десять лет. И через эти десять лет пройдут и Рассветово, и Кузьмич, и мальчишки, которые сейчас спят в казармах.

Я допил шампанское. Валентина убирала со стола, напевая что-то тихое. Мишка ушёл в свою комнату — запах канифоли, паял даже в новогоднюю ночь. Катя спала на диване, щека на подушке, косички в стороны, заяц под мышкой.

Новый год. Тысяча девятьсот восьмидесятый.

Работаем.

Глава 5

Январь в деревне — месяц-обманщик. Кажется — тишина: поля под снегом, техника на приколе, скотина в хлевах, мужики по домам. Городской человек подумал бы: зима, каникулы, можно отдохнуть. Городской человек никогда не управлял колхозом.

Январь — это ремонт. Январь — это подготовка к весне, которая придёт через три месяца и не станет ждать, пока ты проснёшься. Январь — это когда каждый день на счету, потому что то, что ты не починил зимой, сломается в самый неподходящий момент — а в посевную все моменты неподходящие.

В «ЮгАгро» январь был месяцем планёрок: стратегические сессии, бюджеты, KPI на год. Красивые слайды в PowerPoint, кофемашина в переговорке, маркеры на флипчарте. Здесь — то же самое, только вместо PowerPoint — блокнот, вместо кофемашины — Люсин чайник, а вместо флипчарта — лист ватмана на стене кабинета, на котором Крюков карандашом рисовал схему полей.

Но — суть та же. Планирование. Подготовка. Ресурсы.

И — ремонт. Потому что без техники «Рассвет» — не колхоз, а пешеходная экскурсия по чернозёму.

Василий Степанович приехал из соседнего района третьего января — мы с ним ездили ещё до Нового года, смотрели. Совхоз «Победа» Щигровского района тихо разваливался: директор — на пенсии, новый — не назначен, техника — ржавела во дворе, кадры — разбежались. Классическая история советского сельского хозяйства: хозяйство без хозяина — мёртвое хозяйство, хоть ты трижды повесь на ворота лозунг «Решения XXVI съезда — в жизнь!».

В этом разваливающемся дворе стояли два трактора — ДТ-75, оба мёртвые. Один — без двигателя (сняли, «временно», два года назад, так и не вернули). Второй — с двигателем, но с разбитой ходовой: