Дикси. Рейнджер - taramans

— Эк ты родную бабушку костеришь! — снова засмеялся Брюс.

— Она мне неродная. Моя бабушка уже померла, а это… Это жена моего двоюродного деда Иоганна. Клюшка старая!

Валентайн задумался:

— М-да… Здесь я как-то и позабыл, что ты еще сопляк. Да, в таком случае стоит ждать неприятностей от родных. Но… Ты знаешь — есть варианты. Есть! И где, и с кем. Ну, ладно, об этом потом. А пока… Капитан и Джо уже пьют кофе внизу, в зале. Давай, одевайся и спускайся.

Кид бросил взгляд на окно:

— Они, начальнички наши, совсем взбесились — ночь еще на дворе! Куда в такую пору ехать?!

— Пока соберемся, пока местные подъедут — уже и светать начнет. И не хнычь, кто тебя заставлял чуть не всю ночь эту служанку трепать? И нам еще спать не давал, мелкий развратник.

Гюнтер, одеваясь, почесал затылок, хмыкнул негромко:

— А что, так слышно было?

Валентайн усмехнулся:

— Ну, Йоне это не помешало спать как сурку. Не совсем уж слышно, но… Слышно!

Майер отметил с некоторым удивлением, что его чистое и отглаженное исподнее было аккуратно развешано на стуле. И верхняя одежда, тоже отглаженная, висела рядом.

«М-да… Когда она только успела? Половину ночи же… Надо еще ей немного подкинуть, что ли?».

Как оказалось, Гюнтер зря переживал, что вода в корыте остынет: служанка и не собиралась наполнять корыто до возвращения парня в номер. А вот когда он вернулся, то да, захлопотала вокруг него аки пчелка. Нимало не стесняясь негритянки, парень быстро разделся донага и залез в емкость.

«Кайф-то какой! И ведь не особо и грязный был — у Пулавски же помылся. Но за четыре дня успел изрядно пропотеть, а поэтому сейчас — нега и полнейший расслабон!».

Пока он отмачивался в горячей воде, Эмма утащила его одежду. Он даже задремал немного, пока не почувствовал на своих плечах руки женщины.

— Ах, масса… Вы еще такой молоденький, я даже стесняюсь немного. Давайте я вас обмою.

— Я же сказал тебе, Эмма — меня зовут Гюнтер. Но если ты считаешь меня совсем молоденьким, можешь звать меня Кидом.

Негритянка негромко захихикала:

— Но, масса, так не положено. Даже таких юных белых джентльменов нужно называть мистером.

— Эмма! Мы же сейчас здесь только вдвоем, не так ли? Называй меня — Кид, ну или Гюнтер.

— Хорошо… Кид.

Она была вполне умелой в этом деле — именно в помывке. Руки ее хоть и были довольно грубы, с отчетливо шершавой кожей на ладонях, но аккуратны и даже нежны. Как она сама объяснила: опыт в помывке детей, а их было у служанки двое.

— Ты замужем? — лениво поинтересовался Гюнтер.

— Да, масса… Извини, Кид. Да, замужем. Но мой муж уже больше года, как уехал в Ричмонд, ему по знакомству предложили работу на сталелитейном заводе. В письмах рассказывает, что и работа хорошая, и платят хорошо — аж двадцать пять долларов в месяц. А, как обещал мастер, если Том выучится и сдаст экзамен на какого-то… Не помню, как это называется. То платить уже будут почти сорок долларов! Представь, Кид — целых сорок долларов! Да не каждый белый поденщик столько зарабатывает!

— А он что — грамотный у тебя? Читать-писать умеет?

— Да, Кид. Он учился здесь, в приходской школе для свободных цветных. Я тоже училась, но только три года. А Том отучился целых пять лет!

«С какой гордостью она это сказала! М-да… И прямо какая-то совсем «святая простота»: сейчас меня «обслуживать» будет, и притом вот так бесхитростно рассказывает о детях и муже. И здесь ведь не идет речь о полной развращенности, просто для нее это — вполне естественно. Или просто дура? Так, что ли? Хрен поймешь!».

— Эмма, ты пока меня моешь, совсем замочишь и юбки, и блузку. Разденься.

Негритянка отошла за спину Кида и завозилась, продолжая бормотать что-то о смущении, и о том, что он совсем юный. Вернулась она, будучи в нижней юбке тонкого холста и такой же нижней рубахе. Одежда была уже изрядно вымокшей, и то и дело прилипала к телу женщины в разных местах.

— А почему полностью не разделась? Как потом мокрое будешь надевать? — и Кид совершенно бесстыжим образом, засунув руку служанке под юбку, повел ладонью от колена до… До самого верха.

«Какие крепкие у нее ножки, а? Прямо вот — не ухватить! Но полнота приятная такая, в самый раз!».

Эмма замерла, наклонившись над сидящим в корыте парнем, и даже чуть прикрыла глаза. Киду хотелось думать, что от удовольствия. Он последовательно обшарил обе ноги — снизу доверху, потом перешел на попу.

«Ух, какая у нее задница! Прямо — ух! Х-х-а-а… Забавно! Волосы на лобке скручены как каракуль, и волосы такие жесткие, что прямо вот — стальная проволока. Пусть тонкая, но проволока. Оп-с-с… А она-то — уже влажная!».

Гюнтер встал в корыте, прижал к себе женщину и, чуть помедлив, поцеловал в губы. Полные и очень чувственные губы. Эмма стояла, замерев, казалось, что даже дышать не смела.

«А почему я замер, прежде чем ее целовать? Задумался на секунду — пристойно ли это — целовать служанку, да еще и негритянку? Однако! Меня что — уже пропитала эта расовая чепуха? Х-м-м… Какая хрень, а?!».

Он продолжил целовать женщину, исследовал ее губы и снаружи, и изнутри. Перешел на шею, уделил внимание мочке уха.

— А-х-х… Масса… Ох, Кид… Не надо вот так-то. Непристойно это как-то, совсем неприлично. Нехорошо…

— Тебе разве не хорошо? — чуть отвлекся он.

— О-х-х… Мне-то очень хорошо, но вот… Так делать не следует: белому молодому мужчине пристало целовать в губы только белых девушек.

— Ерунда! Здесь только я и ты, и больше никого. И я не собираюсь ничего стесняться и хочу, чтобы ты тоже ничего не стеснялась. Разденься!

Чуть добавив требовательности в голос, Гюнтер заставил женщину раздеться. Вот только стоя перед ним, она не могла до конца определиться — что прикрывать руками? Лобок ли, с каракулем черных как смоль волос, или весьма немалые груди, что повисли этакими дыньками.

— Полезай в воду, обмойся! — приказал он.

Глядя, как несмело моется женщина, как подчеркнуто старается не встречаться с ним взглядом, Гюнтер, а точнее — Плехов, все соображал, нравится ли ему происходящее. Эмма была хорошо сложена, пусть и ростом не сильно удалась. Крепкое тело с немного тяжеловатым задом…