Ладья отходит на рассвете - Тим Волков

— Сюда, — капитан открыл тяжёлую железную дверь, пропуская матросов.

Внутри оказалось небольшое помещение, заставленное ящиками, рулонами троса, запасными частями. В углу — старый якорь, покрытый ржавчиной. Прохладно, даже зябко. Вполне пригодное место.

— Клади сюда, — Буров указал на свободное место между ящиками.

Матросы положили тело, расправили брезент. Иван Павлович проверил — труп лежал ровно, на сухом деревянном настиле.

— Запираем, — сказал капитан. — Ключ будет у меня.

Они вышли, Буров запер дверь. Поднялись наверх.

— Что теперь? — спросил он, когда они снова оказались в капитанской каюте.

— Теперь будем ждать, — ответил Иван Павлович. — Ждать, пока дойдём до Нижнего. Там передадим тело властям, пусть разбираются. А пока — я осмотрю вещи Симмонса. Может быть, найду какие-то документы, чтобы связаться с его родными.

— А если… всё же не сердце? — вдруг тихо спросил Буров.

Иван Павлович пожал плечами.

— Вскрытие покажет, Степан Лукич. Вскрытие покажет. А гадать на кофейной гуще — только людей тревожить. У нас и так карантин, тиф, больные, ремонт. Не хватало ещё паники из-за американца, который, вполне вероятно, просто умер от разрыва сердца.

Буров помолчал, потом кивнул.

— Это вы верно сказали, Иван Павлович. Будем ждать. А вы… вы уж осмотрите его вещи. И если что-то найдёте… сообщайте.

— Хорошо.

Они вышли от капитана. На палубе было свежо, ветер гнал по реке мелкую волну. Ланской закурил, глубоко затянулся.

— Иван Павлович, — сказал он тихо. — Вы и вправду думаете, что это сердце?

— Не знаю, Петр Савельевич, — честно ответил Петров. — Не знаю. Но пока нет доказательств обратного, будем считать, что сердце. Людям спокойнее. И нам проще.

Ланской зевнул, прикрывая рот ладонью, и виновато улыбнулся.

— Пойду я, Иван Павлович. Сил нет ни на что, спать хочется — хоть на ходу засыпаю. А завтра снова осмотр больных, да и механики обещали показать, что с машиной. Вы как?

— Я чуть позже, — ответил Петров. — Проведаю Лену. Девушка она впечатлительная, а смерть американца, хоть и естественная, всё равно её потрясла. Надо успокоить, валерьянки дать.

— Дело хорошее, — кивнул Ланской. — Вы уж с ней помягче. Девушка она с характером, но сейчас, поди, сама не своя.

— Понимаю.

Они разошлись в разные стороны коридора. Ланской направился в свою каюту, Иван Павлович — к Лене.

Он постучал тихо, боясь напугать. Дверь открылась не сразу. Девушка стояла на пороге в том же платье, что и днём, только телогрейку сняла и волосы распустила. Лицо бледное, глаза красные — видно, плакала недавно.

— Иван Павлович, — сказала она тихо. — Входите.

Каюта у неё была маленькая, третьего класса, но чистая и уютная. На столе горела керосиновая лампа, рядом лежал раскрытый блокнот и карандаш. Лена села на койку, поджав под себя ноги, и посмотрела на гостя с надеждой и тревогой.

— Иван Павлович, что же это… как…

— Мы думаем сердце. Инфаркт.

— Джефф… он был здоровым, сильным. Он никогда не жаловался. Даже когда мы поднимались по трапу, он бежал впереди и смеялся.

— Бывает, Леночка, — мягко сказал Иван Павлович, присаживаясь на табурет у стола. — Внезапная остановка сердца. Никто не застрахован. Даже молодые, здоровые люди иногда уходят внезапно. Переутомление, скрытая патология, стресс. А у него, сами знаете, работа нервная, командировки, перелёты…

— Он говорил, что хочет жить в России, — сказала Лена, и голос её дрогнул. — Говорил, что здесь настоящая жизнь, настоящие люди. И пароходы… он так любил пароходы.

— Я знаю, — кивнул Иван Павлович. — Знаю. Но теперь уже ничего не изменишь.

Он помолчал, потом достал из кармана пузырёк с валерьяновыми каплями.

— Вот, Леночка. Выпейте капель двадцать на стакан воды. И ложитесь спать. Завтра будет новый день, и сил вам понадобится много.

Лена взяла пузырёк, посмотрела на него, потом на гостя.

— Спасибо, Иван Павлович, — тихо сказала Лена. — Вы… вы очень добрый.

— Профессия такая. Спокойной ночи, Леночка.

— Спокойной ночи.

Он вышел в коридор, притворил за собой дверь. Постоял минуту, прислушиваясь — из-за двери не доносилось ни звука. Хорошо. Девушка успокоилась, выпьет капли и уснёт. Завтра будет легче.

Иван Павлович прошёл по коридору, спустился по трапу на палубу. Ночь была тёмная, холодная, ветер стих. Пароход стоял и только ходовые огни мерцали в темноте, отражаясь в чёрной воде.

Он постоял у фальшборта, глядя на берег, где в тумане угадывались огни невидимого города. Потом повернулся и пошёл в свою каюту. Осмотр веще американца запланировал на завтра — сегодня уже не оставалось сил.

* * *

Стук в дверь раздался, когда за иллюминатором только начинало сереть. Раннее, ещё не проснувшееся утро вступало в свои права медленно, нехотя, будто тоже не выспалось. Иван Павлович открыл глаза, не сразу понимая, где находится, — тяжёлый сон без сновидений отпускал его с трудом.

Стук повторился — настойчивый, требовательный.

— Иван Павлович, — раздался приглушённый голос. — Откройте. Это капитан.

Доктор сел на койке, провёл рукой по лицу. Ланской на нижней полке даже не шелохнулся — спал мёртвым сном, укрывшись одеялом с головой.

— Иду, — отозвался Иван Павлович.

Он накинул халат, щёлкнул замком. Буров стоял на пороге — хмурый, небритый, с красными глазами, в помятом кителе, накинутом поверх сорочки. Видно было, что человек не сомкнул глаз всю ночь.

— Войдите, Степан Лукич, — пригласил Иван Павлович, отступая в сторону. — Только тихо, коллега спит. Случилось чего?

Капитан перешагнул порог, присел на табурет у стола. Молчал минуту, собираясь с мыслями. Потом заговорил негромко, будто боялся разбудить Ланского:

— Я всю ночь не спал, Иван Павлович. Всю ночь. Ворочался, думал. Американец этот… мёртвый американец на моём судне. Иностранец. Приглашённый специалист. Понимаете, что это значит?

— Понимаю, — кивнул Петров. — Хлопоты. Бумаги. Проверки. Вы вчера говорили.

— Хлопоты? — Буров усмехнулся, и в усмешке его была горечь. — Хлопоты — это мягко сказано. Скандал будет, Иван Павлович. Да меня же с потрохами сожрут. На пароходстве, в губернии, в Москве… А если ещё газетчики…

— Я понимаю, Степан Лукич.

— Вот, — капитан выдохнул, будто гора с плеч свалилась оттого, что его услышали. — Вот поэтому я и пришёл. Вы — врач. Вы осматривали тело.