Ладья отходит на рассвете - Тим Волков

— В случае невыполнения законных требований оставляем за собой право на игнорирование всех распоряжений капитана парохода «Амазонка» товарища Бурова, а так же на иные действия. В дальнейшем же будем ставить вопрос в пароходстве: о соответствии товарища Бурова своей должности… Все, товарищ капитан!

— Хорошо, — хмыкнув, Степан Лукич пригладил седую шевелюру. — Отвечаю по пунктам. Первое. Машину мы чиним, прилагаем к этому все усилия. Если кто-то из товарищей делегатов может в этом помочь и что-то ускорить — пожалуйста! Против не будем… Есть механики?

— Причем тут механики? — взвизгнув, Лобзиков трусливо спрятался за спины остальных.

— Тогда я продолжу… — повел плечом капитан. — Итак, второй пункт. Высадить всех больных в фельдшерский пункт где-то на берегу не представляется возможным из-за отсутствия такового.

— Но, будет же по пути! — профсоюзник наклонил голову и задышал тяжело, словно бык, почуявший где-то невдалеке яловую телку.

— Предлагаете нарушить карантин? — тут же выступил Иван Павлович. — Ну, товарищи… Это, знаете ли, чревато!

— Но-но! Вы это… не ностальгируйте! — поежился Ермолин. — Ничего такого мы не имели ввиду. Так что не ностальгируйте и не угнетайте обстановку!

Делегаты опасливо попятились.

Иван Павлович едва сдержал усмешку. Похоже, товарищ Ермолин, как многие советские бюрократы, совершенно не знал значения некоторых слов, употребляя их лишь для пущей важности.

— Пункт третий, — невозмутимо продолжал Степан Лукич. — Связаться по радио мы пока что ни с кем не можем, ввиду маломощности передатчика. Вызывать же катер нет никакой нужды — в любом случае мы дойдем быстрее. Четвертый же пункт… это, товарищи, шовинизм и барство!

— Вы… вы… не угнетайте, товарищ Буров! Не угнетайте! — дернулся Ермолин. — А то мы сами… угнетем!

— Далее, — капитан осади его одним взглядом. — А далее, товарищ, прямые призывы к бунту! А бунт на корабле сами знаете — нарушении всех законов!

— Не носта…

— Попрошу не перебивать! — Буров не повышал голоса, но «делегаты» сразу же присмирели. Даже Ермолин.

— Во избежание бунта и прочих эксцессов, — буднично продолжал капитан. — Я, капитан пассажирского судна «Амазонка» Буров Степан Лукич… данной мне советскими законами властью приказываю… Взять бунтовщиков под арест до конца рейса! Товарищ старший помощник, прошу исполнять!

— Есть, товарищ капитан! — вытянулся помощник.

— Как… как — под арест?

Пухлое лицо Ермолина налилось кровью. Остальные его сотоварищи, наоборот, побледнели, а Лобзиков даже попытался незаметно просочиться в дверь… Однако же, неудачно.

— Сопроводите арестованных в курительный салон, — все с той же невозмутимостью распорядился Степан Лукич. — А если попытаются противодействовать, приказываю применить силу. Зовите матросов, Аркадий Юрьевич!

Мещеряков снова вытянулся:

— Граждане! Попрошу!

— Ну-у… я этого так не оставлю! — неожиданно тонким голосом закричал профсоюзник. — Я, знаете, не кто-нибудь! Я — ответственный работник! Ишь, ностальгируют они… Узнаете еще! Я… Я с самим товарищем Томским знаком! Председателем ВэЦэЭсПэЭс!

— Я тоже Михаила Павловича знаю, — неожиданно улыбнулся доктор Петров. — Приходилось по работе встречаться. Кстати, он как-то сетовал — развели мол, в Поволжье, гнилой тред-юнионизм!

— Вы это… угнетаете…

Слово «тред-юнионизм», судя по всему тоже не было хорошо знакомым товарищу Ермолину, но он явно что-то такое слышал… и считал опасным.

— Комиссию к вам скоро пришлют, — как бы между прочим, продолжал Иван Павлович. — Из Москвы. Проверить, как там у вас дела с развитием рабочей демократии, с кумовством… Поди, все кругом свои да наши? Родственники-свойственники? А? Ничего, комиссия разберется!

При этих словах Ермолаев заметно сник и, опустив плечи, покорно поплелся по коридору вместе со остальными арестованными.

— Ну, Иван Павлович — сильно! — одобрительно усмехнулся Ланской. — А про родственников Ермолина откуда знаете?

Доктор пожал плечами:

— Так… предположил…

В дверь снова постучали:

— Товарищ капитан?

— А! Василий Кузьмич! Заходи… Что у тебя?

В каюту вошел небритый здоровяк в торчащей из-под синей робы тельняшке и со свистком на шее — боцман.

— Там это, товарищ капитан… — как многие в Поволжье, боцман сильно напирал на «о». — Инцы… Инсты…

— Инцидент! — помог Степан Лукич.

— О! Он самый! А короче — драка!

Глава 6

Иван Павлович и Ланской переглянулись. Не успели арестовать одних бунтовщиков — появились новые.

— Драка? — переспросил Буров. — Где? Кто? С кем?

— В третьем классе, у камбуза. Там эти… товарищи из Спасска. С рыбинскими. Слово за слово — и пошло.

— Кто зачинщик?

— Да кто ж его разберёт? — Боцман пожал плечами. — Говорят, из-за девки. Из-за этой… журналистки, Ленки.

Ланской усмехнулся в усы, покосился на Петрова.

— Кто именно знаешь? — не унимался с расспросом Буров.

— Да те же, товарищ капитан. Коноплёв этот, чернявый, — боцман вытер лоб рукавом. — И Трегубович, станочник. Вот этот, из Спасска. Ефим Молодцов, кажись? Нет, Якименко. И ещё двое — из рыбинских, которые с ними кочегарили.

— Якименко? — нахмурился Иван Павлович. — Ефим? Сознательный парень. Не ожидал от него такого.

— Ага, сознательный, — кивнул капитан. — Но если из-за девки, всякий с ума сойдёт. Ладно. Пойдём, разберёмся.

— Я с вами, — Петров поднялся. — Вдруг раненые.

Буров кивнул, на ходу одёргивая китель.

Боцман вывел их по узкому коридору, потом вниз по трапу, потом по главной палубе к корме, где находился третий класс. Сейчас это место напоминало поле боя.

У камбузной двери стояли люди — матросы, кочегары, несколько пассажиров из второго класса, прибежавших на шум. В центре, окружённые полукольцом зевак, двое.

Первый — чернявый, с цыганской внешностью, в рваной кожаной куртке, с разбитой губой и кровоподтёком под глазом. Коноплёв. Второй — светловолосый, коренастый, в серой толстовке, с широкими плечами грузчика. Трегубович. Чуть поодаль, тяжело дыша, стоял Якименко.

Их держали матросы.

— А ну разошлись! — рявкнул боцман, проталкиваясь сквозь толпу.

Народ расступился. Буров шагнул в центр, обвёл драчунов тяжёлым взглядом.

— Ну, — сказал он негромко, но так, что все услышали. — Кто мне объяснит, что здесь происходит?

— Он первый начал! — выкрикнул Коноплёв, вытирая разбитую губу. — Пришёл, увидел, что мы с Леной разговариваем, и полез.

— Врёшь! — Трегубович рванулся вперёд, но матросы удержали. — Я подошёл по-соседски. А он руку на неё положил.