Ладья отходит на рассвете - Тим Волков

Ермолина стояла перед ним — дородная, в тёмном пальто, накинутом на плечи поверх вечернего платья, в шляпке с вуалью, которая придавала ей сходство с дореволюционной купчихой. Лицо раскраснелось — то ли от быстрой ходьбы, то ли от гнева.

— Здравствуйте, Анастасия Ивановна, — устало сказал Иван Павлович. — Что-то случилось?

— А вы ещё спрашиваете⁈ — Она поднесла к глазам кружевной платочек, хотя по лицу не было видно ни слезинки. — Моего мужа арестовали! Арестовали, как какого-то… как последнего бандита! Это произвол, доктор! Произвол и беззаконие!

Болонка, почувствовав настроение хозяйки, залилась тонким, надрывным лаем.

— Тише, Зося, тише, — Ермолина нагнулась, погладила собачку по головке. — Доктор, вы должны понимать — мы люди не бедные, не какие-нибудь… у нас связи в Нижнем Новгороде, в Москве даже! Мы будем жаловаться! Будем! В прокуратуру! В партийные органы! Самому Семашко!

— Жалуйтесь, — равнодушно ответил Иван Павлович. — Ваш муж подписал петицию с призывами к бунту на корабле. Это нарушение дисциплины. Капитан поступил по закону.

— По закону⁈ — Анастасия Ивановна вдруг перестала притворно всхлипывать, голос её стал твёрже, злее. — А где был закон, когда убили американца? Где был закон, доктор?

Иван Павлович насторожился.

— Что вы имеете в виду, Анастасия Ивановна? С чего вы решили, что американца убили?

— То и имею. — Она подошла ближе, понизила голос. — Не инфаркт это был. Не сердце. Я женщина простая, но не глупая. Американец бегал по палубе, здоровый был, сильный. А наутро — мёртв. Вы мне, доктор, сказки не рассказывайте. Я все вижу. Я женщина наблюдательная.

— И все же, — осторожно произнес Иван Павлович. — С чего такие умозаключения?

— В тот вечер, когда он умер, — продолжала Ермолина, — американский инженер играл в карты. В бильярдной. С двумя военными.

— С какими военными?

— А вы не знаете? — Она усмехнулась, покачала головой. — Те самые, которые с комдивом. Один — комиссар, фамилия Ратников. Второй — адъютант, кажется, порученец. Молодой такой, чернявый, усики колечком. Я не запомнила фамилию. Но они всё время вместе.

— И что же?

— Играли. В покер, не иначе. Грешное это дело, не даром в писании говориться…

— Анастасия Ивановна, — перебил ее доктор. — Я прошу вас, по существу.

— Так я и говорю. Играли. А американец, видать, мастер был. Выиграл у этого адъютанта хорошую сумму. Тот побелел весь, губы закусил. Усиками своими зашевелил. Ну ей-богу, как насекомое стал. Потом поднялся из-за стола, бросил карты и говорит: «Так не пойдёт. Здесь нечестно играют». Так и сказал, представляете? Американец ему — спокойно так, по-английски, но мы поняли — мол, везёт, ничего не попишешь. А тот своё гнёт. И комдив его успокаивает, и комиссар, — Ермолина перевела дух. — Нет. Схватился за кобуру. Еле оттащили.

— Схватился за кобуру? — переспросил Иван Павлович. — Вы уверены?

— Своими глазами видела, — твёрдо сказала Ермолина. — Я оттуда за колонной смотрела, а они меня не видели. Он руку на кобуру положил, и глаза у него такие стали… красные, страшные. Я думала — стрелять будет. Молилась все время.

— И что дальше?

— А дальше комдив его вывел, увёл куда-то. Потом адъютант вернулся, сел с американцем доигрывать. Но тот уже не хотел. Встал, собрал деньги, поблагодарил и ушёл. А адъютант за ним вышел следом. Через несколько минут вернулся — злой, красный, как рак. Крикнул буфетчице: «Коньяку!» Выпил стакан, закурил и ушёл к себе. А утром американца нашли мёртвым.

А вот это уже становилось интересно. Вот тебе и мотив, все весьма просто. Для военного человека, да ещё при комдиве, проиграть иностранцу — обидно вдвойне. А если денег тех не было? Если занимал? Если отдавать нечем? Вот решил убить, чтобы деньги не отдавать. И отравил американца.

— Вы рассказывали кому-нибудь об этом? — спросил Иван Павлович.

— Никому, — Ермолина прижала болонку крепче.

— Это хорошо. Пока никому не говорите об этом.

— Да я и не собиралась. Я вообще не об этом с вами пришла говорить. Я про мужа своего…

— Анастасия Ивановна, давайте потом, — вновь перебил ее доктор. — Да и не ко мне это вообще, не я сажал под арест вашего мужа. Лучше к капитану подойдите.

Иван Павлович как можно скорее пошел прочь.

— А где же капитан? — крикнула ему в след Анастасия Ивановна.

— Он… он сейчас занят. Лучше завтра подойдите.

Иван Павлович не стал откладывать, помчался к Степану Лукичу прямо сейчас. Нужно было обсудить новую поступившую информацию, и немедленно.

Буров открыл сразу — не спал, сидел над картами, курил. Увидев доктора, провёл рукой по лицу, отгоняя усталость.

— Заходите, Иван Павлович. Что-то случилось? Опять кого-то отравили? Или кто-то подрался?

— Слава богу нет, но случилось, Степан Лукич. — Иван Павлович присел на диван, не дожидаясь приглашения. — Я только что говорил с Ермолиной. С Анастасией Ивановной.

— С женой бунтовщика? — капитан усмехнулся. — И о чём же вы говорили? Дай угадаю — просила за своего мужа?

— Не угадали. О смерти Симмонса. Она видела кое-что. В вечер его смерти. В бильярдной.

Буров отложил самокрутку, подался вперёд.

— Говорите.

Иван Павлович пересказал всё, слово в слово — про карты и про ссору. Про то, как адъютант вышел следом за американцем, как вернулся злой и требовал коньяку. Капитан слушал молча, не перебивая, только брови его всё больше хмурились.

— Чернявый, говоришь? — переспросил он, когда Иван Павлович закончил. — Адъютант комдива? Звать его — Праскухин, кажется. Или Прахин? Забыл. Молодой, горячий.

— Она не назвала фамилию, — ответил Иван Павлович. — Но описала точно.

— Видел я его. На мостик заходил, карты спрашивал. Держится гордо, как павлин. А за игрой не видел. Не в тех чинах, чтобы с ними в одном салоне сидеть. Но по лицу видно, что из горячих, которые чуть что — за нож хватаются. Но Иван Павлович, неужели вы не знаете, что в бабьи сплетни верить — себя не уважать, — капитан вздохнул, потёр переносицу. — Однако отметать нельзя. Всё может быть.

Он встал, прошёлся по каюте, заложив руки за спину.

— Версия, в общем, рабочая. Мотив — деньги. Честь офицерская. Проиграл иностранцу — позор. Сумма, видать, приличная. Только вот…

Буров остановился