Голоса извне. Они уже тут - Лина Рут

В отчете так и напишут. Но в служебной тетради Игоря Сергеевича, в графе «Особые приметы и версии», после слов «побег», «несчастный случай» появится новый пункт, подчеркнутый дважды: «Аномальные следы неизвестного существа».

И уже через день в городе поползут слухи: милиция нашла в лесу следы. Не собачьи. Не человечьи. Следы того, что, вероятно, утащило Свету Мельникову куда‐то в чащу, где даже фонари милиции не смогли рассеять густую, древнюю тьму. Взрослые стали поглядывать на лес с опаской. Дети шептались на переменах. Официально объявили о «следах дикого кабана», но выражение лиц у тех, кто эти следы видел, говорило о другом.

Банка с черной жижей лежала на дне старого рюкзака Саши, плотно завернутая в тряпку. Иногда, закрывшись у себя в комнате, он доставал ее: исходивший от нее холод обжигал ему пальцы даже сквозь стекло. А еще Саше казалось, что он слышит изнутри стук сердца.

Он никому об этом не рассказывал. Даже Кира и Витька относились к их находке как к необъяснимой, но пока бесполезной улике – словно какому‐то жуткому сувениру. И отнести ее к Игорю Сергеевичу они не решались: мол, а что говорить‐то? «Мы нашли это у Светы под кроватью, и из-за этого Саша упал в обморок»?

Анна Васильевна вернулась из больницы через три дня – бледная, похудевшая, передвигающаяся медленно, будто каждый шаг отзывался болью во всем теле. Ее выписали раньше срока – палаты были переполнены, да и она сама настаивала: «Я должна быть дома. Вдруг Света вернется?»

Но дом, в который она пришла, стал совершенно другим местом. В нем больше не звучал смех – в нем царила гнетущая тишина, которую было неловко нарушать. Анна Васильевна подолгу сидела на кровати Светы, гладила ее кардиган, висевший на спинке стула, и смотрела в окно – на пустую детскую площадку. В глазах бабушки поселилась тоска.

Ребята навещали Анну Васильевну каждый день – приносили еду, которую готовила мама Киры, рассказывали истории из школы, пытались шутить. Но пожилая женщина почти не реагировала – отвечала односложно, глядела словно сквозь них.

У двери друзей всегда встречала Даша – с таким же измученным лицом, но в ее усталости была напряженная собранность.

– Как она? – тихо спрашивала Кира, передавая кастрюлю с супом.

– Плохо, – так же тихо отвечала Даша, отводя их на кухню, подальше от комнаты с бабушкой. – Почти не спит. Вчера ночью я проснулась от шума – она ходила по квартире и проверяла все замки. По три раза каждый. Сказала, слышала шаги на лестнице.

– Может, правда кто‐то ходит? – мрачно предположил Витька.

– Никого нет. – Даша безнадежно махнула рукой, ставя суп на плиту. – Я проверила – пусто. Это у нее в голове. Она… она верит, что Свету украл маньяк.

Даша произнесла это слово – «маньяк» – шепотом, с какой‐то стыдливой брезгливостью, будто оно было заразным.

– По телевизору недавно шла какая‐то передача про серийных убийц, и теперь ей это везде мерещится. Говорит, что он, наверное, давно за нами следил, подстроил все. Что он где‐то здесь, в городе, живет и притворяется нормальным. Может, даже знакомый. – Даша невольно поежилась. – Вчера велела мне не ходить одной. Сказала, «он и за тобой может прийти». Я ее успокаиваю, а она смотрит на меня такими глазами… Словно уже знает, что это правда.

– А ты? – еле слышно спросил Саша. – Ты в это веришь?

Даша замерла с половником в руке. Потом медленно обернулась и взглянула на Сашу. Он увидел в ее глазах отчаяние.

– Я не знаю, во что верить, – честно призналась она. – Но то, что она себе придумала… Это хуже, чем просто горе. Это уже болезнь.

В этот момент из комнаты послышался тихий голос Анны Васильевны:

– Дашенька, кто там? Опять эти дети?

– Мы, Анна Васильевна, – отозвалась Кира и, оглянувшись на друзей, пошла на голос.

Саша и Витя, помедлив, двинулись следом. Пожилая женщина сидела на Светиной кровати, закутанная в плед, и ее пальцы нервно перебирали бахрому. Увидев их, она не улыбнулась – наоборот, ее глаза, впавшие и лихорадочно блестящие, уставились на них с подозрением.

– Вы всё ищете, – покачала она головой. – А он, может, следит за вами. Видит, что вы не отстаете, и решит, что вы что‐то знаете. И к вам придет.

– Анна Васильевна, мы осторожны, – начала Кира, но ее перебили.

– Какая осторожность! – Женщина махнула рукой, и в ее голосе неожиданно появилась злоба. – Вы дети! Он вас как цыплят переловит! Вы лучше дома сидите, пока его не поймают!

– Его нет, бабушка, – тихо, но твердо сказала Даша, подходя ближе и кладя руку ей на плечо. – Милиция ничего не нашла.

– Милиция! – с презрением фыркнула Анна Васильевна. – Они только и знают, что бумажки заполнять. А маньяк сидит сейчас где‐нибудь в своем укромном уголке и смеется над нами. Он умный. Умный и злой.

Дети, опешив, молчали. Женщина вдруг заговорила снова, уже быстрее, словно боясь не успеть высказаться:

– Я теперь в окна смотрю и думаю – а вдруг он все еще здесь? Наблюдает за домом? Ждет, пока я усну, чтобы еще кого‐нибудь… Может, он даже не один. Может, их несколько. Ведь город закрытый, значит, свои же, свои… – ее голос сорвался на шепот, полный ужаса.

Даша печально покачала головой.

– Я теперь двери на все замки закрываю. И ставню на ночь. И нож на тумбочку кладу. Кухонный. На всякий случай! – добавила Анна Васильевна и замолчала, уставившись в окно.

У Саши перехватило дыхание. Ужас перед необъяснимым нашел в сознании Анны Васильевны простую, чудовищно понятную форму: злой человек. Это было даже хуже, чем отрицание случившегося, – это была уверенность в самом страшном из человеческих зол.

Ребята тихо вышли из комнаты. Даша проводила их до двери.

– Простите, – прошептала она. – Она не хотела…

– Мы понимаем, – кивнула Кира.

Но понимали они и другое: спасти бабушку Светы могла только одна вещь – возвращение внучки живой. А шансы на это с каждым днем таяли.

На лестнице Витька хмуро выдохнул:

– Она с ума сходит.

– Не сходит, – угрюмо возразила Кира. – Она просто пытается это как‐то пережить. Придумать причину. Любую причину.

Они медленно, почти неохотно, стали спускаться вниз и уже почти дошли до площадки первого этажа, когда одна из дверей вдруг распахнулась. На пороге стояла Тамара Петровна – соседка с первого этажа, которую они часто видели у окна. Строгая женщина лет шестидесяти, в темном платье и с неизменным вязаным платком на плечах, она смотрела на них не сердито, а