Кошмарная клиника - Юлия Зубарева

Наконец, Иван выдохся, Маланья Афанасьевна тоже молчала, теребя край платка. Ветер, что гулял по улице, задувал Ивану под рубашку и зябкими мурашками гулял по спине. Будто не вечный полдень тут снится, а осенние последние денечки. Когда солнце уже греть перестает. Бабулю, похоже, тоже пробрало сквозняком. Она поплотнее запахнула кофту и зашагала вперед:

— Потом поговорим, — бросила она через плечо. — Дело небыстрое. Эта спистулька рыжая ни учиться не хочет, ни запоминать нормально не могет. Как в колоду деревянную меня засунули. Все рука к телефону тянется. Так и сидим тиктокеров смотрим по полдня, нет чтоб огород прополоть. А ты говоришь — учиться… Не справляюсь я с энтим телом. Ленивое да бестолковое. Только здесь и чувствую себя живой. Пришли, кажись.

Иван догнал провожатую, невольно вглядываясь в её лицо, будто первый раз увидел. Вот только психологом он еще не работал. В морщинах вокруг глаз, в опущенных уголках рта затаилась глубокая, выматывающая, безнадежная тоска человека, который вдруг оказался чужим в собственном теле. Как это девчонки проглядели, что с бабулей что-то не то творится? Может не показывала им, она ж гордая…

— Вы не колода, — мягко возразил он. — И не «спистулька». Вы — Маланья Афанасьевна, знахарка и хранительница. Просто сейчас… сейчас тяжело и непривычно. Это не лень, это растерянность. Новое тело, новые правила — конечно, всё кажется чужим.

— Да какое там «не лень»! — махнула рукой старуха. — Сама себя не узнаю. Раньше за день столько дел переделаю — травы собрать, разложить, просушить, на огороде опять же. А теперь… то в экран эта дура уставится, то на кровати валяется. И ведь понимаю умом: надо, надо шевелиться! А тело — как чужое.

— Потому что вы не привыкли к нему, — Иван все никак не мог выключить в себе доброго доктора, — как в новом доме сейчас себя чувствуете. Сначала всё непривычно, всё не так. А потом обживетесь, все на свои места встанет. И с учёбой так же будет.

— Ладно. Хорош уже меня лечить. Пошли больных смотреть. Тоже мне нашелся тут коуч-менеджер. Ты еще про зоны комфорта расскажи да аутотренинг. Сама разберусь, чай, не девочка.

Она нарочито грубо подпихнула Ивана к калитке и потопала следом. Вот и думай, стоило ли вообще этот разговор начинать? Он предпринял последнюю попытку, махнув рукой на красную лампочку, что моргала в голове с надписью «не лезь».

— Простите. Не хотел вас задеть. Просто… переживаю за Прохора. И за всех нас. Если есть хоть малейший шанс помочь — надо пробовать. Даже если это значит учиться чему-то новому в восемнадцать… или в восемьдесят.

Маланья остановилась так резко, что он едва не налетел на собеседницу. Медленно обернулась. В полумраке её лицо казалось высеченным из камня. Будто не знакомая бабушка смотрела, а какой-то идол древний, где ни жалости, ни любви не осталось в суровом лике за давностью лет.

— Иди уже, лекарь. Жену свою так уговаривать будешь. Я сказала, что подумать надо. Вот и подумаю.

Иван сдался. Кремень-бабка, такую ломом не перешибешь. Пусть Лизавета сама с ней разбирается. Он потянул за скобу двери, шагнув в тьму нежилого дома.

Ситуация с домовыми повторялась — но в меньшей степени кошмарности. Будто Прохор больше всех воды этой поганой выпил. Да и в воде ли дело? Рвота, небольшая температура, сиплое дыхание и полное неприятие заботливо выставленных блюдечек с молоком и мёдом — больных наотрез воротило от любимого лакомства.

В Макарихином доме их ждал Архип: заросший по самый кончик носа кучерявым волосом. И не разберешь, где борода кончается, а где брови начинаются. Дырявая одежда, лапти какие-то допотопные с обмотками на ногах — натуральный бомж-бродяга, а не хранитель очага. А чего вы хотите, если дом уж какой год стоит без тепла человеческого?

Архип, зыркнув на пришлого лекаря, нехотя задрал подол ветхой рубахи, оголив грязный живот и грудь — чтоб послухал, коли неймётся. В целом он чувствовал себя не так плохо, как казалось изначально.

— Это антисанитария какая-то! В баню его надо для начала. Тут не то что отравление — тут паратиф с гнойным дерматитом завести, как нечего делать! Он у вас питается чем? Видели, как рёбра торчат? Дегельминтизацию когда делали? — сбился на профессиональный сленг Иван, забыв на секунду, что перед ним не очередная лишайная, раненная, безногая собачка с помойки, притащенная неугомонными волонтерами.

— Чегось? — вылупились на него в четыре глаза бабка с пациентом. Последний предусмотрительно отодвинулся в самый тёмный угол печки.

— Глистов травить будем? — страшным голосом спросил у бабки Иван. Проглотил обидные слова, готовые сорваться с языка, что если взялась опекать, так смотри за подопечными. Довела старая домовых до цугундера! В таком состоянии не то что диарею подхватить — тут они всем стадом лапти отбросят, не дождавшись новых хозяев.

— Собирайся, Архип. Будем профилакторий вам устраивать и санитарный день. Одежда чистая есть?

Испуганный больной только руками развёл: чем богаты, тем и рады. Хорошо хоть порты без дыры. Иван вопросительно посмотрел на насупившуюся бабку. Та-то думала — приедет дохтур и всех одним махом вылечит, а этот пострел порядки свои заводит. Раскомандовался еще и учить взялся, разговоры задушевные ведет.

— В дом не пущу и баню пачкать не дам. Сама там моюсь. Корыто подойдёт? Хорошее корыто, не течёт почти. Я в нём грибы мою после леса, — буркнула она.

— Простыни или полотенца для каждого, мыло и воды нагрейте побольше. Меня Архип проводит к остальным, а вы, Маланья Афанасьевна, тогда домой идите. Готовьтесь к нашему возвращению, — отбросив лишние сантименты, распорядился ветеринар, которому уже порядком надоело играть в эту дипломатию в одни ворота.

Лизаветина бабушка поджала губы, но возражать не стала — видно, поняла: отступать тот не намерен. Архип, понурившись, побрел к двери, то и дело оглядываясь на бабку, будто защиты искал.

Потап, вековавший в полуразрушенной землянке, выглядел ещё хуже. Большие его косолапые ноги были без обуви, и он стыдливо поджимал черные, отросшие когти под себя, когда Иван делал первичный осмотр. Притрагиваться к заскорузлой одежде и грязному, сколько лет не знавшему мыла телу было неприятно. Хотелось руки в хлорке подержать — но и не такое видали, не до брезгливости. Этот товарищ тоже хрипел и сипел на все лады, да животом маялся. «Понятно дело — в такой халупе торчать. Тут мхом зарастешь по брови. Никакого отравления не надо»

— Из колодца пил? Ел чего последний раз?

Домовой кивал невпопад, испуганный таким вниманием,