Кошмарная клиника - Юлия Зубарева

разносили этот звук, усиливая и порождая повторяющееся эхо. Невозможно терпеть. Плачь дергал, звал, вытаскивал Ивана из смертной одури. Кому-то там, во тьме, хуже, чем ему, и нужно сделать хоть что-то, чтобы прекратить эти разрывающие сердце звуки.

Он пополз вперед, не обращая внимания, что с каждым новым рывком становится легче дышать, и абсолютная темнота не мешает различать далекие и близкие предметы. Будто обрел вдруг другой спектр зрения, где свет — не источник, а мешающий, ненужный атрибут. Сбиваясь с пути, он полз по сложной траектории, обманываясь многоголосым эхом. Стены отодвигались не позволяя к себе приблизится, зато колонны, наоборот появлялись во тьме рядами и путали еще сильнее.

Чем ближе к центру, тем больше приходилось петлять по полу. Иван уже встал на карачки, опасаясь, что поднявшись на ноги, с высоты собственного роста рухнет навзничь от собственной слабости и не сможет двигаться дальше. Звук подтягивал его, как опытный рыбак выуживает строптивую щуку: он то ослабевал, едва слышный, то взрывался полным горечи воем. Казалось, что плачут сами стены, будто разбиваясь отражениями на разные голоса. Страдание было таким всеобъемлющим, что волосы на руках поднимались дыбом и сводило затылок от невозможности закончить это мучение здесь и сейчас.

Казавшийся пустым пространство с каждым новым рывком обретало форму и подробности. На полу вповалку лежали мертвые монстры, защитники замка, оружие, мешки и бесславно погибшие рыцари, герои и маги в плащах. Каждый раз, натыкаясь на мохнатое или чешуйчатое тело, чью-то расслабленную руку или оторванный сапог, он сворачивал в сторону, понимая, что всё закончилось и поздно спасать окончательно умерших в бессмысленной попытке победить друг друга. Ему одинаково жалко было и страшных монстров, и доблестных героев, и больше всех — себя, заточенного в этой бесконечной ленте Мёбиуса. Но остановиться — значит лечь рядом с павшими.

Обогнув мраморные ступени, где тел было больше всего, он наконец-то разглядел сгорбленные спины единственных оставшихся в живых. Худенькие, облаченные только в золотые цепочки и браслеты, девушки с распущенными до пола волосами рыдали обнявшись над лежащим в центре их круга телом. Огромный синекожий воин в изрубленных доспехах был залит кровью, но не разжимал рук держащих меч и продолжал судорожно выдыхать из-под забрала кровавые пузыри вместе с воздухом. Он один оставался живым, цепляясь за последние секунды, не отдавая небытию свою победу — и это было достойно уважения и скорби.

Иван приблизился, раздвинул круг плакальщиц, не вставая с колен. Попытался снять шлем и расстегнуть запекшиеся от крови ремешки лат на плечах, но только поцарапал руку о рваные края железа. Вот она цель сна, сверхзадача, тот к кому он так стремился. Ему бы нож или скальпель, а лучше — стол операционный: тогда бы можно было побороться. Гигант продолжал судорожно выталкивать и вдыхать в себя воздух с хрипами и бульканьем, и было ясно, что Иван опять ничем не может помочь.

Здесь вам не лес, и не палочки, травки и мох. Это подравшихся за самку двух молодых цмоков можно зашить костяными иглами и волокнами жгучей крапивы, а тут — полная беспомощность и боль, которую он буквально вбирал в себя, касаясь кончиками пальцев изрубленного тела.

Расшатав, наконец, одно из креплений, он, сдирая ногти, смог расстегнуть какой-то ремень. Зачем, если всё равно ничем не помочь? Может, просто хотел посмотреть в лицо сопернику, к которому он шел так настойчиво? Отдать долг уважения или просто дать вздохнуть в последний раз спокойно — без смятого страшным ударом шлема, что впивался острыми краями в разорванную щеку и лоб умирающего.

— Да помогите мне уже! — Крик разорвал ритуальный плач, породив чудовищное эхо, что резонансом прокатилось по сжимающей свои стены тьме последнего вздоха. Испуганно вскрикнули девы, отшатнувшись от Ивана, будто только сейчас и заметили его присутствие.

Воин разжал руки, и навершие меча стукнулось неожиданно звонко о мраморный пол.

— Спаси… — вытолкнул он слова вместе с кровью, что заливала железо, безошибочно схватив рукой Ивана за предплечье. Ему даже хватило сил приподнять голову, повернуть смотровые щели шлема в сторону неожиданного спасителя.

Эхо продолжало набирать громкость, игнорируя последние слова воина, а на все лады перекрикивало Ивановы «Помогите мне!». Он наконец-то разглядел щель между основным доспехом и шлемом и, подцепив окровавленными пальцами, поддел непослушное железо.

— Как я тебя спасу? Ничего нет! Мне нужно нормальное оборудование, инструменты, помощники наконец! Я руками что ли лечить должен⁈

Сон рушился кусками с потолка, дрожали стены, и пол ходил ходуном, а Иван всё пытался добраться до раненого тела дрожащими от напряжения пальцами, будто и действительно мог бы наложением рук кого-то спасти. Наконец отмерли плакальщицы и в десять рук стянули шлем. Плеснула змеёй длинная синяя коса, и Машера впервые посмотрела на него своими антрацитовыми глазами.

— Девушка?

Такое не рассказывают потомкам. Что-то древнее, из инстинктов — охранять и защищать — перло из него, как разрывающий глотку рык.

— Свет, вашу мать, включите! Скальпель!

Рука из-за плеча подала скальпель, и вспыхнула бестеневая лампа. Он был Пироговым и Вересаевым в одном лице. Не задумываясь ни на мгновенье, чиркнул по ставшим тонкими, будто бумага, доспехам, освобождая операционное поле.

— Зажим! За давлением следите!

На операционном столе происходило чудо, как в любимом сериале про доктора Хауса. Пищали датчики, мониторы чиркали зеленые кривые, чьи-то ловкие руки надели на Ивана халат, перчатки и маску. Синекожая пациентка, отмытая, обработанная для операции, была подключена к капельницам, и трудяга ИВЛ вздыхал рядом, нагнетая кислород.

Такое бывает только во сне. Все мечты о том, что хирурги умеют творить чудеса, сошлись в этом фантасмагорическом видении. Он резал и шил, вправлял сломанные кости и собирал по фрагментам лицо воительницы. Все виденные и придуманные им в эту же секунду технологии были на стороне Ивана. Он не мог проиграть. Не в его смену.

Когда операция закончилась и больную вывезли на каталке, помощницы под руки вывели обессиленного и оглушенного от совершенного собственными руками чуда доктора в те самые термы. Вот тут можно было бы не вспоминать, на что были готовы благодарные девы за избавление от бесконечного круговорота убийств и горечи прощаний.

Машера спасла его от полного истощения, просто явившись в больничной распашонке с волочащимися инфузионными трубками от капельниц по полу. Она попыталась встать на одно колено перед расслабленным до полного изнеможения спасителем и начала приносить клятву верности и покорности, как принято в ее народе, но недавно собранная из осколков нога не срослась окончательно. Иван скинул пискнувшую деву с колен и рванул к заваливающейся