Ледовый Гамбит - Владимир Пайлодзе

— Я в глаза твои, как в зеркало, смотрюсь,

Отраженье потерять своё боюсь.

Не хочу, чтоб ты лишь гостем был

В сумраке ночей и в судьбе моей…

На припеве мама подхватила меня своим чистым, профессиональным вторым голосом. Наши голоса идеально переплелись под потолком читинской квартиры, заставляя хрустальные подвески на старой люстре едва заметно вибрировать от этого мощного звукового потока:

— Я люблю тебя, как любят в жизни раз,

Словно солнца в мире не было до нас.

От забот и мелких ссор ты меня увёл

И ключи от счастья для меня нашёл, для меня нашёл…

Любовь, похожая на сон,

Сердец хрустальный перезвон.

Твоё волшебное «люблю»

Я тихим эхом повторю.

Любовь, похожая на сон,

Счастливым сделала мой дом,

Но вопреки законам сна,

Пускай не кончится она!..

Когда мы взяли финальный, затихающий аккорд, за столом воцарилась полная, благоговейная тишина. Женщины сидели замерев, со слезами счастья на глазах, абсолютно покорённые этой невероятной, космической по своей красоте музыкой. Даже видавшая виды Мария Николаевна сидела потрясённая, судорожно сжимая в руке носовой платок. Володя Ворон в этот вечер окончательно и бесповоротно перевернул представление всех близких о том, на что способен обычный четырнадцатилетний мальчишка.

Но этот паразит внутри меня успокаиваться не хотел — кураж накатил такой, что остановить этот музыкальный локомотив было уже невозможно! Женщины едва успели перевести дух от «Любви, похожей на сон», как я резко, весело перебросил гитарный ремень и выдал упругий, шагающий дворовый ритм. Мама мгновенно поймала моё хулиганское настроение и рассыпала по клавишам легкие, прыгающие аккорды:

— Девушка по городу шагает босиком,

Девушке дорогу уступает светофор.

Сверху улыбается воздушный постовой,

Девушка в ответ ему кивает головой…

А где-нибудь за городом идет весенний лед,

Девушке навстречу расступается народ.

Девушка по Пушкинской на Лиговский в обход,

Следом по каналу проплывает пароход!..

За столом началось настоящее оживление — гости принялись улыбаться, дядя Сергей стал отстукивать ритм вилкой по фужеру, а дамы задвигали плечами в такт этой удивительно солнечной, питерской по духу песне.

Не давая им опомниться, мы с мамой плавно перешли на светлую, парящую классику. Мой ломающийся голос вдруг поймал ту самую звонкую, чистую пионерскую ноту, от которой у Марии Николаевны по спине побежали мурашки:

— В юном месяце апреле в старом парке тает снег,

И крылатые качели начинают свой разбег.

Позабыто всё на свете, сердце замерло в груди,

Только небо, только ветер, только радость впереди!..

Взмывая выше ели, не ведая преград,

Крылатые качели летят, летят, летят!

Люди в комнате сидели с такими просветленными, чистыми лицами, словно их разом вернули в самое беззаботное детство. На этой волне абсолютного единения мы с мамой завели композицию, которая для меня, человека из XXI века, была главным пророчеством:

— Слышу голос из Прекрасного Далёка,

Голос утренний в серебряной росе.

Слышу голос, и манящая дорога

Кружит голову, как в детстве карусель…

Прекрасное Далёко, не будь ко мне жестоко,

Не будь ко мне жестоко — жестоко не будь!

От чистого истока в Прекрасное Далёко,

В Прекрасное Далёко я начинаю путь…

Это было до слез пронзительно. Строчки про «чистый исток» и «прекрасное далёко» в сталинской Чите 1952 года звучали как молитва о будущем — о том светлом времени, ради которого эти люди воевали и восстанавливали страну.

И, наконец, чтобы окончательно закрепить этот триумф и оставить послевкусие доброй, светлой сказки, гитара заиграла ласковый, убаюкивающий мотив, а гости начали тихонько и дружно подпевать:

— Медленно минуты уплывают в даль,

Встречи с ними ты уже не жди.

И хотя нам прошлое немного жаль,

Лучшее, конечно, впереди!

Скатертью, скатертью дальний путь стелется

И упирается прямо в небосклон.

Каждому, каждому в лучшее верится…

Катится, катится голубой вагон!

Когда затих последний аккорд, я аккуратно опустил гитару на колено. В комнате стояла оглушительная, благоговейная тишина. Я обвёл взглядом присутствующих, глубоко вздохнул и тихо, со всей искренностью, на которую был способен, произнес:

— И этой последней песней я хочу от всего сердца поблагодарить…

Я остановился и тепло, с глубоким сыновним уважением посмотрел на своих родителей — на маму и на отца.

Я тепло, с глубоким сыновним уважением посмотрел на своих родителей — на маму и на отца. Перехватив поудобнее гриф гитары, я взял тихий, щемящий аккорд. Мой ломающийся голос зазвучал негромко, но в этой звенящей тишине его услышал каждый:

— Я отпил у взрослой жизни рано,

А вот сейчас бы убежать, в детство убежать…

Как хочу к тебе прижаться, мама,

И папе тайны рассказать, тайны рассказать.

Вы простите мне разлуки грешность —

Время закрутило, занесло…

Пусть хранят ваш дом любовь и нежность,

Они из детства моего, детства моего.

Помолимся за родителей, за всех живых и небожителей,

И в час, когда станет холодать, их души свечами согреем.

Помолимся за родителей, ангелам нашим, хранителям,

Помолимся, и когда-нибудь помолятся дети за нас…

Эти слова, шедшие из самой глубины души старика, запертого в теле мальчишки, буквально перевернули комнату. Гости сидели оглушённые. Иван Петрович судорожно сглотнул, не сводя с меня широко раскрытых глаз, а по лицу мамы уже вовсю катились крупные, блестящие слёзы. Но я не дал им утонуть в этой лавине грусти. Подмигнув маме, я резко перешёл на светлый, парящий кавказский мотив.

Эту потрясающую песню она, как и все в комнате, видела и слышала впервые в жизни. Но её грузинское сердце мгновенно отозвалось на каждую ноту.

— Мама, а это — лично для тебя! Моя новая вещь! — звонко выкрикнул я и запел на её родном, певучем языке, бережно извлечённом из глубин моей информационной памяти:

— ნეტავ სად არის კიდევ ცა,

უძიროდ ლურჯი, ხალასი,

სწორედ ისეთი, როგორც შენია.

ნაიარევი წარსული,

ნანგრеვი ნარიყალასი,

ჭაღარასავით შემოგრჩენია…

Мама от удивления и восторга счастливо вскрикнула — сын написал невероятный, монументальный гимн её родному городу, о существовании которого в 1952 году ещё никто на земле не подозревал!

А я без паузы перешёл на русский текст:

— Такой лазурный небосвод

Сияет только над тобой,

Тбилиси, мой любимый и родной!

И Нарикала здесь стоит,

Как память прошлых тяжких бед,

Твою главу венчая сединой.

Расцветай под солнцем, Грузия моя,

Ты судьбу свою вновь обрела.

Не найти в других краях таких красот,

Без тебя и жизнь мне не мила…

Когда затих последний, вибрирующий под потолком аккорд, в комнате повисла оглушительная, густая тишина. Даже вечно ворчливый дядя Йося сидел не шелохнувшись. Понимая, что эмоциональный лимит на сегодня исчерпан, я мягко улыбнулся