Ледовый Гамбит - Владимир Пайлодзе

— А мы с тобой, брат, из пехоты,

А летом лучше, чем зимой.

С войной покончили мы счеты,

С войной покончили мы счеты,

С войной покончили мы счеты —

Бери шинель, пошли домой!..

Эти простые, пронзительные слова Окуджавы, которые в этой реальности должны были родиться лишь через пару десятилетий, заставили мужчин в комнате судорожно сглотнуть. «Из пехоты…» — здесь, в Чите, половина гостей знала, что такое сутками гнить в промерзших окопах.

Сделав крошечную, буквально в один удар сердца, паузу, мы перешли к вещам ещё более монументальным. Мама ударила по клавишам жестко, акцентированно, задавая тяжелый ритм наступающего батальона. Мой ломающийся подростковый голос окреп, наливаясь несвойственной возрасту мужской хрипотой:

— Здесь птицы не поют, деревья не растут,

И только мы, плечом к плечу, врастаем в землю тут.

Горит и кружится планета,

Над нашей Родиною дым,

И значит, нам нужна одна победа,

Одна на всех — мы за ценой не постоим!..

На припеве у соседа-дяди Коли, потерявшего под Кенигсбергом ногу, задрожали губы. Гости сидели не шелохнувшись, боясь даже вздохнуть. Царившая в комнате атмосфера была заряжена так, что, казалось, поднеси спичку — и всё вспыхнет.

Я дал себе секунду перевести дыхание. Мама закрыла глаза, и под её пальцами родилась тихая, светлая и невыносимо печальная, летящая мелодия. Я запел тише, почти шепотом, глядя куда-то сквозь побеленный потолок нашей читинской квартиры:

— Мне кажется порою, что солдаты,

С кровавых не пришедшие полей,

Не в землю нашу полегли когда-то,

А превратились в белых журавлей…

Это был нокаут. Иван Петрович, мой суровый отец, медленно закрыл лицо огромными, натруженными хоккейными ладонями. Плечи этого несгибаемого человека, тренера детской команды, сейчас едва заметно вздрагивали. Он вспоминал своих павших товарищей-лётчиков. Мария Николаевна тихонько всхлипывала, уткнувшись носом в пуховый платок. Песня про журавлей вывернула наизнанку каждого, кто сидел в этой душной комнате.

Короткое время на вдох-выход. Всего мгновение, чтобы утереть слезы, и я резко, с вызовом ударил по струнам, меняя трагический лад на жесткий, полузапретный окопный перебор. Надо было вытягивать мужиков из этой пучины скорби, возвращать им их настоящую, неприглаженную фронтовую правду:

— На горе, на горочке стоит колоколенка,

А с нее по полюшку лупит пулемет,

И лежит на полюшке сапогами к солнышку

С растакой-то матерью наш геройский взвод…

Мужчины мгновенно вскинули головы. По залу прошел электрический ток. Эта песня, пахнущая порохом, махоркой и неприкрытой, суровой правдой боя, окончательно сломала лед советского официоза. Дядя Коля коротко, одобрительно крякнул, а отец отнял руки от лица и посмотрел на меня совершенно иным — потрясенным, уважительным взглядом. Они признали во мне своего.

Мама ласково кивнула мне, её пальцы нежно коснулись клавиш, и над притихшей комнатой поплыл её чистый, звенящий от подступающих слёз голос:

— Постарела мать за тридцать лет,

А вестей от сына нет и нет.

Но она всё продолжает ждать,

Потому что верит, потому что — мать.

И на что надеется она?

Много лет, как кончилась война…

Много лет, как все пришли назад,

Кроме мёртвых, что в земле лежат…

Сколько их в то дальнее село

Мальчиков безусых не пришло…

В зале не осталось ни одного равнодушного человека. Женщины тихо утирали глаза уголками платков, а мужчины сидели замерев, со сложенными на коленях тяжелыми руками. Выдержав небольшую, звенящую паузу, мама приглушила аккорды и запела тише, доверительнее, словно обращаясь к каждому лично:

— Ах, война, что ж ты сделала, подлая:

Стали тихими наши дворы,

Наши мальчики головы подняли —

Повзрослели они до поры.

На пороге едва помаячили

И ушли — за солдатом солдат…

До свидания, мальчики! Мальчики,

Постарайтесь вернуться назад…

И вновь наступила моя очередь. Я рванул струны, подхватывая мажорно-минорный лад, и мой ломающийся подростковый голос зазвучал с суровой, совсем не детской хрипотой:

— Дымилась роща под горою,

И вместе с ней горел закат…

Нас оставалось только трое

Из восемнадцати ребят.

Как много их, друзей хороших,

Лежать осталось в темноте —

У незнакомого поселка,

На безымянной высоте…

Мужчины в комнате начали непроизвольно подпевать — пока без слов, просто гудя в тон мелодии своими суровыми басами. Атмосфера в квартире ОДО накалилась до предела.

И вот, как говорят у нас, артистов, пришло время нанести заключительный, самый главный удар. Мы с мамой переглянулись, синхронно кивнули друг другу, и фортепиано вместе с гитарой взорвались мощным, торжественным и ликующим маршем. Я запел во весь голос, вкладывая в эти строчки всю силу своих легких:

— День Победы, как он был от нас далёк,

Как в костре потухшем таял уголёк.

Были вёрсты, обгорелые, в пыли —

Этот день мы приближали как могли!

Этот День Победы —

Порохом пропах,

Это праздник —

С сединою на висках,

Это радость —

Со слезами на глазах…

День Победы!

День Победы!

День Победы!..

Удар удался на славу. Когда затих последний, вибрирующий аккорд гитары, в большой комнате воцарилась оглушительная, мертвая тишина. Никто не шевелился, никто не говорил ни слова. Некоторые из гостей — суровые фронтовики с орденскими планками на пиджаках — безмолвно плакали, даже не пытаясь прятать катящиеся по щекам слезы. Эта песня буквально раздавила и заново собрала их души, выдав им ту самую оду великому триумфу, которую они ждали целых семь лет после сорок пятого года.

Дядя Йося, сидевший ближе всех к инструменту, первый смог выдавить из себя глухой, севший голос:

— Это… это что сейчас вообще было, голубчики?

Данный вопрос беззвучно застыл в глазах у каждого присутствующего. Все смотрели на нас с мамой как на блаженных или на пришельцев из другого мира.

Мама медленно встала из-за фортепиано, подошла ко мне, нежно приобняла за плечи и, обведя торжествующим взглядом притихшую комнату, тихонько произнесла:

— Вы же всё это время настойчиво просили у Володи, чтобы он почитал вам свои стихи, помните? Ну вот он наконец и решился. Только переложил их на музыку.

Сказать, что для притихших гостей это был сокрушительный удар ниже пояса — не сказать ничего. В большой комнате нашей читинской квартиры по-прежнему стояла полная, звенящая тишина. Люди переваривали услышанное.

И тут, как всегда, тишину нарушил дядя Йося. Он требовательно хлопнул ладонью по колену и хрипло выкрикнул:

— Спойте еще раз «День Победы»! С самого начала давайте!

На третий повтор великую песню будущего, со слезами на глазах и сорванными голосами, стоя пели уже абсолютно все — и суровые фронтовики, и плачущие женщины. А затем, когда аккорды затихли, нас наперебой принялись умолять повторить и другие композиции.

Когда страсти наконец немного