Ледовый Гамбит - Владимир Пайлодзе

импровизированные трибуны приходят самые разные люди. Мне бы очень не хотелось, чтобы до официального выступления на области кто-то из конкурентов или спортивных чиновников подсмотрел и скопировал наши находки.

При упоминании профессиональной скрытности и конкуренции взгляд Марии Николаевны мгновенно изменился. Мои доводы попали точно в цель.

— Хорошо, Володя. Я организую тебе тишину, — Мария Николаевна понимающе кивнула, затягивая шнурки на своих ботинках. — Кстати, сегодня суббота, так что вечером я обязательно загляну к вам на посиделки. И когда мы уже наконец услышим нашего скромного поэта? Ладно-ладно, иди, не красней, вечером увидимся.

Придя домой, я ещё с порога услышал, как из кухни доносится аппетитный аромат домашних пирогов, а мама тихонько, вполголоса напевает какую-то старинную грузинскую мелодию.

— Мама, можно тебя отвлечь ненадолго? Мне очень нужна твоя помощь.

— Что-то случилось, сынок? — она обеспокоенно обернулась, вытирая руки о белоснежный фартук.

— Да нет, всё в порядке. Просто… хочу попросить тебя сегодня на вечере сыграть несколько моих вещей. Вы ведь с отцом и гостями всё время уговариваете меня показать хоть что-то, вот я наконец и решился.

Тамара Эрастовна замерла, одарив меня долгим удивленно-вопросительным взглядом.

— Пойдём-ка в твою комнату, — наконец мягко произнесла она. — Покажешь, что у тебя там за тайны.

В комнате мама присела на скрипучий стул у окна. Я достал из ящика стола одну из своих новых общих тетрадей, где плотным убористым почерком были записаны шедевры советской и мировой эстрады будущего, и протянул её маме.

Открыв первую страницу, Тамара Эрастовна будто выпала из реальности. Для всего остального мира её просто не стало. Она медленно листала страницу за страницей, её тонкие музыкальные пальцы непроизвольно порхали по краю стола, словно по невидимым клавишам фортепиано, считывая нотные знаки. Время от времени она испуганно отрывала взгляд от тетради, пристально, словно силясь разглядеть во мне чужака, смотрела мне в глаза, а затем снова торопливо возвращалась к партитурам.

Перевернув последнюю исписанную страницу, мама медленно, словно в прострации, поднялась со стула. Она подошла ко мне вплотную, крепко, до боли обняла за плечи и внезапно горько разрыдалась.

Кое-как успокоившись и всё ещё прерывисто всхлипывая, она заглянула мне в лицо:

— И вот это… вот это всё ты столько времени скрывал от нас?! Володя, у тебя хоть крупинка совести есть? Как можно было так поступать с собственными родителями? Это же… это поразительно!

— Мама, ну я же писал это исключительно для себя, — мягко соврал я, аккуратно поглаживая её по спине. — Просто слушал, как вы с отцом и друзьями рассказываете свои истории, видел, как вы искренне переживаете, думаете о прошлом… Вот в голове само собой и сложилось то, что есть.

— У тебя же к каждой песне прикреплена идеальная партитура! — мама восхищенно покачала головой, бережно прижимая тетрадь к груди. — Ты расписал буквально всё, до малейшего аккорда. Я чувствую, ты ведь даже точно знаешь, как именно должна звучать вживую каждая из этих композиций. Сколько своих песен ты хочешь, чтобы люди услышали сегодня вечером?

— Десять. И в каком конкретно порядке они должны идти, я тоже прекрасно знаю. Поможешь мне, мам?

— Да я не просто помогу, сынок… Я с огромным, колоссальным удовольствием помогу тебе это исполнить! — Её глаза восторженно заблестели, а от недавней грусти не осталось и следа. — Живо к инструменту, идём репетировать!

В нашей большой комнате постепенно собирались гости — соседи, коллеги родителей по школе, друзья отца по стадиону. Каждый по старой доброй традиции приносил с собой что-то вкусненькое к общему столу: кто-то завернутые в газету теплые домашние пирожки с картошкой, кто-то баночку квашеной капусты с клюквой. Мужчины и женщины привычно рассаживались по своим излюбленным местам, предвкушая начало теплого субботнего вечера.

Когда наконец все были в сборе и компания уже готовилась к обычному, давно устоявшемуся времяпрепровождению с неторопливыми разговорами о хозяйстве, в комнату вошла мама. По её торжественному и немного взволнованному лицу сразу стало понятно: привычный график сегодня полетит к чертям.

— Дорогие гости, минуточку внимания, — звонко произнесла Тамара Эрастовна. — Сегодня у нас особенный вечер, поэтому мы немного изменим нашу традицию. Пожалуйста, берите свои стулья и рассаживайтесь полукругом вот здесь, поближе к фортепиано.

Гости, прекрасно знавшие твердый характер моей мамы и то, что со строгой преподавательницей музыки лучше лишний раз не спорить, без лишних вопросов задвигали ножками стульев и быстренько организовали импровизированный зрительный зал.

Мама с непривычно серьезным, почти сакральным видом опустилась на вращающийся табурет перед инструментом. На секунду в комнате воцарилась выжидательная тишина. Мама глубоко вздохнула, посмотрела на меня и едва заметно, ободряюще кивнула. Я покрепче перехватил гриф старой шестиструнки и взял первый, чистый и глубокий аккорд.

Я, конечно, прекрасно понимал, что мой нынешний подростковый, неокрепший ломающийся голос четырнадцатилетнего подростка всё еще бесконечно далек от вокального идеала. Но, как говорят у нас на льду: надо — значит надо. Набрав в легкие побольше воздуха, я запел, а мамины пальцы мягко и слаженно подхватили мелодию на клавишах:

— С чего начинается Родина?

С картинки в твоем букваре,

С хороших и верных товарищей,

Живущих в соседнем дворе…

В комнате мгновенно стало так тихо, что было слышно, как на кухне мерно капает вода из крана. Взрослые люди, прошедшие через страшную войну и голод, замерли, ловя каждое слово этой удивительно простой и пронзительной песни из далекого будущего. На лицах женщин проступило щемящее удивление, а мужчины подались вперед, не сводя с меня потрясенных взглядов.

Отец, Иван Петрович, сидел в углу, намертво вцепившись пальцами в подлокотники кресла. Его взгляд буравил меня насквозь. Не давая залу опомниться и перевести дух, мама резко, без паузы перешла на суровые, маршевые минорные аккорды. Гитара в моих руках отозвалась глухим, ритмичным боем, переходя к главной, самой тяжелой артиллерии:

— От героев былых времен

Не осталось порой имен.

Те, кто приняли смертный бой,

Стали просто землей, травой…

Только грозная доблесть их

Поселилась в сердцах живых.

Этот вечный огонь, нам завещанный одним,

Мы в груди храним…

По щеке сидевшей в первом ряду Марии Николаевны беззвучно покатилась крупная слеза. Да и у остальных мужчин, чьи груди под пиджаками украшали ордена и медали за взятие Берлина и оборону Сталинграда, желваки на лицах заходили ходуном. Песня била наотмашь, точно в цель, выворачивая душу наизнанку.

И, не давая ошарашенным зрителям опомниться или издать хотя бы звук, мы с мамой слаженно перевернули страницу тетради и мгновенно продолжили наше невероятное выступление. Мама резко сменила тональность, клавиши фортепиано отозвались глухим, маршевым, окопным ритмом, а я приглушил струны