Время живое и мертвое - Роман Голотвин

– Парень, ты себя суперменом-то не считай, – мужчина за столиком смотрел на Мишку, чуть наклонив голову. – Ну защищают тебя часы. Пока. Но всех-то они не прикроют, правильно?

– Я воевать с вами не собираюсь. При своих останемся.

Мишка повернулся и пошел к выходу. Девушка за стойкой испуганно и вопросительно взглянула на него, и он отрицательно качнул головой. Вышел из тепла и кофейного запаха на улицу, глубоко вздохнул. Мир стал другим – окончательно и бесповоротно.

Глава 4

Артефакт старого физика

Мишкин дед, Александр Федорович Ковалев, страдал. С утра скакало давление и голову стискивало как тисками. Вообще для восьмидесяти лет это было вполне терпимое состояние, но только не для бывшего физика-прикладника. Пенсия не подкосила его, наоборот, он сам обрабатывал участок в десять соток рядом с собственным домом в Истре, гонял на мотоцикле и вообще вел себя неподобающим для пенсионера образом. Даже смерть супруги и пожар, после которых он переехал к дочери обратно в Москву, не сломили его. Он переключился на внука и уже успел заставить дочь и ее мужа слегка пожалеть о его приезде, потому что в семье сразу объявилось два хулигана. Они читали, мастерили, гуляли и учили уроки вместе. Вместе устраивали рискованные эксперименты, вместе же получали нагоняй. А потом он нашел свои старые часы, и жизнь рухнула.

Вчера внук всколыхнул все, что было забыто, загнано глубоко и заперто в дальней комнате сознания. Чтобы прийти в себя, пришлось прибраться в комнате: уборка всегда помогала ему раскидать мысли по полкам и успокоиться, но не в этот раз. Сердце колотило в грудь вполне себе ощутимо. Потом он вызвонил (и удивил) двух своих друзей, а когда они, обрадованные, тут же предложили собраться, не стал отказываться. И ведь соблюдал осторожность – помнил про сердце, но воспоминания и необязательные разговоры с друзьями не успокоили его. Домой он вернулся поздно, разбитый и еще более расстроенный. Сегодня с утра его мучили сухость во рту и головная боль. Александр Федорович бодро прошаркал на кухню и приготовил завтрак – два яйца с сосисками. Помогло это мало, но добавило душевного равновесия. Он принял лекарство, вернулся к себе в комнату и по привычке завел настенные ходики.

Когда он впервые обнаружил странное свойство своих старых наручных механических часов, то списал это на собственную усталость. Тем далеким вечером он откопал их в чемодане, куда спрятал во время переезда. Почти десять лет не брал часы в руки. Дети подарили электронные наручные, потом мобильник, и старые часы стали неактуальны, как говорил внук, «от слова совсем»… В тот вечер он достал их из чемодана с ностальгической тоской. Завел, некоторое время наблюдал за секундной стрелкой и слушал почти забытое тиканье. И заметил, что села батарейка в электронных часах – экранчик пустой. Да, такое случается, но электронным часам было всего два месяца. Теперь они слепо таращились на пенсионера пустым серым глазком без цифр. На экране мобильного телефона тоже не было часов. Совсем пропали.

Вернулись цифры только на следующий день. А когда он убирал старые механические, с гордым названием «Луч», и случайно положил их рядом с телефоном, электронные часы с экрана мобильника опять сбежали.

Старому физику не пришлось щипать себя или искать иные способы убедиться, что ему не кажется. Часы влияли на электронику. Но как? С чего вдруг? Забавно узнать на старости лет, что носишь в кармане артефакт с непонятными физическими свойствами. Тем более что раньше такого никогда за своими часами Александр Федорович не замечал. Надевал последний раз… Он попробовал вспомнить, когда это было, и голова заболела сильнее. Наверное, еще в институте, где он работал заведующим кафедрой общей физики. Хотя нет, позже, когда уже окончательно и бесповоротно вышел на пенсию. Точно. Нырнул в море, забыв снять. Они с Машей бегали тогда несколько дней по Сочи в попытках их починить, никто не брался, было жутко обидно. Да, наверное, это и был последний раз. В старенькой захламленной часовой мастерской, которую они с Машей случайно отыскали на смешной улице имени Конституции СССР, дедочек-часовщик долго рассматривал часы, вставив в глазницу монокуляр. Потом положил сухие руки на стол и предложил продать без починки. Александр Федорович отказался, и они уехали из Сочи через неделю.

Пенсионер притопал на кухню, вскипятил чайник и заварил своего любимого иван-чая в расписном фарфоровом заварнике. Хорошо, что нынешнее поколение придумало свои заморочки: чай пьет пакетный, кофе из кофеварки, и никто не берет Ковалевский любимый заварник, даже дочь.

Часы он починил уже в Москве, а потом они с женой переехали в Истру, в старый дом родителей. Там и жили до самого пожара. Часы он тогда не носил; они, верно, лежали где-то в коробках на чердаке.

Прихлебывая крепкую и пахнущую медом заварку, Александр Федорович машинально рисовал в блокноте, который таскал с собой везде. Не сразу заметил, что рука сама набрасывает рисунок дома, откоса и мельницы за речкой. Хорошее было время. Правильное, как можно было бы сказать сейчас. Не в плане катаклизмов, трясущих страну, нет конечно. Своих катаклизмов было достаточно. Сменившееся руководство института так резво начало чистки неугодных, что профессорский состав оскудел на треть как минимум за два месяца. И Ковалев бы вылетел как пробка, потому что тоже был «неугодным», наглым и говорливым профессором, не стесняющимся вставить словцо в разговор о чем угодно. Но не вылетел – повезло, хотя в замы ректора взяли давнего Ковалевского «друга», который спал и видел, как свести счеты по «старой дружбе». В итоге досидеть до пенсии удалось, но последние полтора года были отравлены придирками, комиссиями, докладными, замечаниями и той тихой вежливой ненавистью, от которой оправиться тяжелее, чем от публичной пощечины. Александр Федорович всегда гордился тем, что за много лет работы не влез ни в один конфликт, никого не подсидел и не сплетничал за спиной. Зато хлебнул этого сполна в конце работы. Не было правых и виноватых, были непрошенные обиды и много недопонимания. На пенсию он вышел как из тюрьмы, с неистовым желанием забыть родной институт, кафедру, резко почужевшие стены и людей, которые стали чужими еще быстрее. Месяц спустя с женой уехал в Истру, оставив дочке с мужем квартиру в Москве.

Маша была так счастлива. Она всегда хотела уехать из столицы, робко предлагая ему варианты. А тут он сам потащил ее за собой, словно тоже спасался из